Цыганочка, ваш выход!

Розовые вспышки резали небо над Таганкой, всполошённо металась молодая листва под окнами, грохот сотрясал крышу, а в кухне дома Петуховых в унисон грозе бушевал скандал.

– …И нечего тут своих гимназисток приводить! Они по общему колидору ходют, в чужие квартиры трезвонют, а у меня внуки спят! – воодушевлённо орала Охлопкина, потрясая погасшим окурком над разводящим пары примусом. – Я уж к домкому ходила, и он мне сказал, что никаких таких правов ты на коммерчество не имеешь, лишенка проклятая! В следующий раз я их с лестницы спущу, задом двери откроют, институтки хреновы! Будут они мне ещё за стенкой роялью греметь! И песни всё не классовые, а самые что ни есть контровские!

– Дорогая моя, у вас пепел с бычка падает в щи, – хладнокровно парировала Штюрмер, растирая в кастрюльке серую муку с водой для клёцек. – А девочки мои входят и выходят по стеночке, в отличие от вашего супруга! Третьего дня промахнулся дверью, завалился ко мне пьяный как зюзя, ткнулся мордой в инструмент – там даже трещина осталась! А это, между прочим, беккеровский рояль! И уж во всяком случае, стоит дороже морды вашего Никишки! А Фредерик Шопен, чтоб вы знали, был предводителем польского пролетариата и геройски погиб в борьбе с буржуазной гидрой во время последних событий! Странно, что вам не нравятся его ноктюрны… Ниночка, что с вами, вам нехорошо?

– Ничего, Ида Карловна, это я чихнула… – Нина, отвернувшись, как могла давила смех.

Охлопкина подозрительно переводила сощуренные глаза с одной на другую. Покосилась на поэта Богоборцева, который яростно ковырялся в своём примусе, называя его «паразитом» и «тунеядствующей сволочью». Потом, поразмыслив, заголосила снова:

– А тут ещё снова это цыганьё с рынка припёрлось! Хорошо, что я хоть бельё успела с верёвок посдирать, а то б ни белья, ни верёвки, а в ответе кто?! Рубец в кухне сожрали, почти целый кастрюль был, не успела я оглянуться! Нинка, тебе говорю! Чтоб не смела больше родню табунами приводить, другим разом в домком пойду да…

– А вот я тебя сейчас, курва, мордой в твои щи воткну – а потом шлёпай в домком, жалуйся, – не повышая голоса, пообещала Нина. – Моей родне тряпки драные не нужны, а рубец твой Вовка ночью съел. Он растёт, а ты его впроголодь держишь. И сама рубец с гостями под водку трескаешь, потаскуха переулошная!

– Да ты!.. – взвыла Охлопкина, бросая окурок и хватая поварёшку. Нина, обернувшись, в упор посмотрела на неё, недобро сощурив чёрный глаз.

– Гражданки, гражданки! – забеспокоился Богоборцев, отставляя примус и поднимаясь.