Выйти замуж за злодея

Как тут не разволнуешься?

— Не надо меня щупать, — промычала я, но почему-то наглеца не пнула. Хотя следовало бы.

— Помолчи! — отрезал он и сухими теплыми пальцами весьма чувствительно принялся ощупывать опухшую лодыжку. — Представь, что я лекарь.

Но воображение явно сбоило, и представить темного мага с сексуальными руками обычным знахарем что-то никак не выходило. К счастью, физическая боль всегда заглушает смущение. Соверен как-то нехорошо нажал на пульсирующую точку, и у меня врывалось ругательство. Короткое, образное и весьма-весьма грязное. Взгляд аристократа оказался красноречив. Определенно, сочный мат, которым я в совершенстве овладела в квартале темных на острове Анадари, в образ непреступной гордой нимфы не вписывался.

— Извини, — буркнула я.

— Ты точно не благородная девица.

— Ты тоже не лекарь.

— Не спорю, — отозвался Соверен, — лекарь нежничать не станет.

— Батюшки! Это была демонстрация нежности? — Я картинно прижала руки к груди и замерла, встретившись с мужчиной глазами. Вдруг те самые пальцы, которые только что терзали мою несчастную больную лодыжку, переместились выше, до мурашек ласково погладили гладкую кожу и почти прикоснулись к нежному месту под коленкой.

— Ударю, — пригрозила я.

— Почему еще не ударила? — хмыкнул он, взял завернутый в полотенце лед и приложил к отеку.

Камердинер привел невысокого импозантного мужчину, и его представили лекарем семьи Гард. Меня никто ни о чем не спрашивал, обращались к Соверену, дотошно узнавали, что у меня болит, и как именно болит, точно глупым растяжением оконфузился глава семьи, а не девушка на диване. В общем, меня заставили изображать глухонемую нимфу, умеющую разве что хлопать глазами. Подозреваю, что последнее делать тоже не полагалось, но от возмущения у меня начался нервный тик.

Соверен ошибся в предположении: лекарь прикасался к моей лодыжке с такой осторожностью, словно я умудрилась сломать ногу в трех местах. Но вдруг как нажал — истязатель паршивый — что у меня от боли чуть глаза на лоб не полезли, и спросил у Гарда ласковым голосом:

— Хорошо?

— Плохо, — скривилась я. — Очень плохо!

Знахарь посмотрел на меня как на умалишенную, камердинер, с каменной миной наблюдавший за экзекуцией, как на грешницу, а Гард недоуменно изогнул брови, мол, чего ты кочевряжишься? Мы тут мужским коллективом рассуждаем, больно тебе или нет, а ты истеришь, неблагодарная женщина.

Конечно, это я сама додумала, а он, может, с многозначительной миной пытался намекнуть, что нимфам следовало помалкивать и благодарно принимать причинение добра. Но нимфа очень хотела высказаться и лишать себя маленькой радости не собиралась.