Это всё ты

А потом…

Выдернув руку и спрятав ее за спину, удается прохрипеть:

– Все хорошо… Спасибо…

Нечаев сглатывает. Сжимает челюсти и, полоснув напоследок взглядом, отходит на безопасное расстояние, чтобы равнодушно наблюдать за тем, как продолжающей истерить Усмановой пытаются поставить укол.

– Мама! – прикрикивает на нее Свят. – Да что с тобой?! Опомнись, пока не оказалась на койке рядом с папой.

И тут она снова… Как заорет! Совершенно неадекватно!

Медсестры не в силах к ней подобраться. Сверкая бельем, она лупит их ногами.

Я таких сцен не то что от члена уважаемого семейства не видела. В принципе ни с чем подобным никогда не сталкивалась!"

"Поймав знак, который папа делает жестом, отсылая меня подальше, с трудом заставляю себя двигаться. Перебирая ногами, считаю каждый шаг, пока не оказываюсь в самом конце длинного коридора. Двадцать восемь, и я прижимаюсь лбом к прохладному оконному стеклу.

Крики все еще звучат. Но дыхание мое срывается не из-за них. А из-за того, кто останавливается позади меня, обжигая своим теплом и манящий своей силой.

Задрожав, отлепляюсь от стекла. А поймав в искаженном дождевыми потоками отражении смутный, но безошибочно узнаваемый образ Яна, начинаю шумно и часто-часто дышать.

К счастью, долго эти смущающие меня саму воздушные вибрации я слышать не могу. Ведь сердце так стремительно разгоняется, что буквально за десяток секунд оглушает. Единственным звуком, который мог бы соревноваться с этим грохотом, является связанный с ним и в то же время будто обособленный от него сейчас тарабанящий стук пульса.

Под ложечкой возникает сосущее ощущение. До тошноты. Но и эти реакции затмевает трепет в животе. Порхают пробудившиеся бабочки, ничего с ними не поделать.

Все мое тело наливается жаром феерического волнения. Понимаю, что визуально краснею. Однако беспокоит почему-то лишь то, как покалывает кожу.

Хочется обратно приклеиться лицом к стеклу.

Но я попросту не могу разорвать тот иллюзорный контакт, что мы с Яном установили. Пусть его взгляд и мучит своей жгучей яростью, он же меня и насмерть притягивает.

– Я волновалась… Писала тебе… – шепчу, не узнавая собственного голоса.

На лица Нечаева играют желваки.

Слышу, как он совершает вдох. Слышу, как сглатывает. Слышу, как со скрипом прочищает горло.

Замечаю и то, как задирает он подбородок. Как напрягаются его руки. Как сжимаются в кулаки кисти.

Похоже… Похоже, он сдерживается, чтобы не прикоснуться ко мне.

– Я не мог прочитать. Но я приехал. Ради тебя, – шепчет, наконец, поражая не только хрипотой в голосе, но и виляющими нотками надрыва. – Ради тебя здесь, Ю.

«Десантник бежит сначала сколько может, а затем – сколько нужно…» – вспоминаю именно эти слова, потому что сейчас кажется, что он с порванными связками бежит.