Время стрелять

Филипп увидел себя со стороны, как он стоит со спущенными штанами и смотрит сквозь колючие кусты на огромное пространство, которое оказались способны уместить его глаза, и погружается в безысходность, представляя, как розовый мясистый палец погружается в черную тушь.

— За что же это мне? Почему я такой урод и страдалец? — произнес кто-то, кажется Мультипанов, но какой-то другой, малоизвестный тому Мультипанову, который наблюдал за ним, сидя в морге перед видеомагнитофоном. — Может быть, остальные люди такие же или еще порочнее меня? Да какое же мне до этого сейчас может быть дело?! Как мне-то быть? Неужели я умру и никто никогда так и не узнает, как мне было плохо сейчас, на этом обрыве, и раньше, и позже, и всегда?! Неужели никто не видит и не догадывается, что я сейчас стою тут один, никчемный и несчастный, самый несчастный во всем мире!

Изображение стало нечетким, возможно, из-за дождя, капли которого секли пространство перед глазами Филиппа.

«Мать твою, за что же это мне?! Почему именно я должен так страдать?!» — слова, как воздушные шары, лопались в голове Филиппа, а сам он судорожно извивался, будто гигантский сперматозоид. Капли дождя путались в его волосах, залеплявших печальные, полные отчаяния глаза, которые смотрели на то, как падает на землю вместе с дождем его густое, с кровавыми прожилками семя. Ему казалось, что он различает, а потом нет, как падает густыми каплями его семя среди бесчисленных капель дождя.

Сейчас Мультипанов не различал ни реки, ни обрыва, ни неба — перед ним зияла ледяная бездна, и он несся по ней, и ничто не преграждало его леденящий душу путь.

Не успели последние капли семени выброситься на землю, как Филипп уже оказался близок к рыданиям и в зыбкой надежде обратился к небу, просил для себя мгновенной немучительной гибели.

Дождь бил все злее, локонами вилась вспученная река, резкие струи с лету вонзались в обнаженный обрывом красный песок.

Никто никогда не был мне ближе, чем я сам! Да! И как вообще возможно иначе? Я — это я! Вот оно, мое лицо, вот они, мои руки, вот он, мой член — мой вечный раб и господин! Как я люблю себя! Как я себя ненавижу в такие минуты! Как я мечтаю прекратить свои страдания, как жду этого часа, когда все это изменится или кончится, вообще все кончится и не будет ничего!

Одиночество пришло на смену восторгу. Ни друзья, ни родные, никто на всем белом свете, во всей Вселенной, не был с ним связан так же неразрывно, как он сам. Это, казалось бы, очевидное обстоятельство внезапно (как и обычно!) предстало перед Филиппом Мультипановым со всей разящей неизменностью и, как всегда, повергло его в безутешное отчаяние.