Время стрелять

Ну не могут такие скоты сидеть на жопе ровно! Все им хочется кому-то малину обосрать! Ну и обосрали! Причем больше лошади! Шмель — та даже с должности слетела. Да и Филе тогда пришлось из детдома сдриснуть. Кроме них еще кое-кто пострадал. А этим врачам и журналистам — ничего! Как с гуся вода! Они свои гнусные расследования дальше продолжают. И сколько они хорошим людям гадостей понаделали, трудно даже сосчитать!

А как лихо Ангелина Германовна ребятню за кордон толкала — только вьет! Ну и эту жилу им тоже заодно перекрыли, и все те же гондоны!

А вот как Филя первый раз с трупиком познакомился — то разговор особый и не для всякого уха. Девочка-то та умерла от астмы. Какой-то там статут с ней случился, и она так и не очнулась. Врачишки там чего-то объясняли: кома не кома, а какая-то такая ерунда, при которой очень трудно человечка к нормальной жизни возвратить. Вот в этот раз оно именно так печально и получилось. Что-то у врачей там не срослось.

Собрала, значит, мама Шмель всех ответственных работников в морге и говорит: «Вот, товарищи, посмотрите, какая тут у нас произошла трагедия!» Ну все там как-то, наверное, по-обычному на это дело смотрят, а у Фили-то к покойникам уже давно особые чувства созревали.

В этот момент во всем мире остались только он и она, и эта девочка, несмотря на свою очевидную смерть, оставалась для него живой! Филипп пристально смотрел на ее безжизненное (но живое!) тело, понимал, что окружающие способны заметить его странный (для них!) взгляд и сделать для себя какие-нибудь дурацкие выводы, но в эти минуты он оказался бессильным пресечь подробное изучение коченеющего трупа.

Мультипанов смотрел на красно-бурые подтеки на сгибах локтей, которые остались от инъекций, и чувствовал, что сейчас полностью потеряет контроль над своими действиями, подойдет к своему фетишу и примется гладить и целовать эти следы насилия. А гумозные пятна на ее висках?! Где же ему взять силы, чтобы удержать свои обезумевшие руки, которые стремились прикоснуться к этим спутникам смерти?

Филипп ощутил ледяной жар, сердце остановилось, и вдруг он почувствовал, как через его трусы бьет семя…

Ну что? Умерла и умерла, дело прошлое, а далыие-то что, хоронить, как это завсегда и положено? Или кремировать? А чего тут еще такого хитрого можно придумать? История-то приключилась в области, тело лежит в больничном морге, — кажется, уже все? Ан нет! Вызывает его мама Ангел и задает лобовой вопрос: «Хочешь, я ее на одну ночь в детдом верну?» — «Что? Не понял!» А сам-то он чувствует, что уже зарделся, лицо все шипит, как сало на сковородке. «Ну да, не понял! Еще как понял! — это директор-то ему говорит. — Только, чур, я первая, по рукам?» «Хорошо», — он то ли шепнул беззвучно, то ли про себя безгласно отметил.