Вперед в прошлое!

Надо было Наташу взять, чтобы продемонстрировать следы его любви. Сестра в рванье ходит, а он джинсы вашей дочери покупает. Она ведь — только ваша, да? Не совместная? На меня посмотрите. — Я раскинул руки. — У меня новых вещей года три не было. Короче. Идем к телефону, ты ему позвонишь и вызовешь его сюда. И мы поговорим втроем. И не смотри так — подстрахуешь, чтобы он меня не убил.

И опять сова, и сказать ей нечего. Я добавил:

— Кстати, это в твоих интересах. Будет решаться вопрос твоего личного счастья. Потому что пока он там, моей ноги в квартире не будет, а уж сестры — и подавно. Поняла?

— Ты мне не тыкай. — И снова сталь в голосе.

Забылся, тыкать стал, это для подростка она тетушка, а для меня настоящего — совсем девчонка. О, эта мышь даст папане прикурить! В полнолуние она, наверное, превращается в удава. Другая бы уже на ее месте тряслась, этой словно все фиолетово, спокойна как танк. Я поднялся и сыронизировал:

— Он же, наверное, ищет нас… Ой, то есть незарегистрированный ствол! С ног сбился, ночь не спал. Так успокойте его!

Я поднялся и зашагал к двери.

— Ну? Идемте звонить. Только копеек дайте, а то нету у меня.

Я протянул руку. Она вложила монетки уже в коридоре. Алкаш, который выпал из комнаты, так и сидел у стены, а из-за приоткрытой двери доносился женский бас:

— Коля! Ко-оля! Есть че-нить попить?"

"Я сбежал по лестнице. Удивительно, но номер соседки, бабы Вали, на который звонили и просили позвать нас, когда случалось что-то срочное, я помнил до сих пор. Набрал его и сказал:

— Добрый вечер, теть Валь, это Павлик Мартынов. Извините за беспокойство, позовите, пожалуйста отца.

— Павлик? Ну слава богу! — В голосе доброй бабули проскользнула искренняя радость. — Подожди, сейчас.

Послышались ее торопливые шаги и скрип петель. Конечно же все соседи знали, что случилось. Бабка Тонька, что под дверью подслушивала, видела Наташино разбитое лицо и уже всем, наверное, растрепала, как мент дочку убивал. Эта бабка с отцом все время собачилась. Да что с отцом — со всеми.

Аня Лялина, зябко поеживаясь, стояла рядом и молчала. В трубке затарахтело, и знакомым голосом проорали:

— Пашка, мать твою! Где ты шляешься? — Дальше отец прошипел: — Урод малолетний! Я тебе покажу, как…

— Хранить дома незарегистрированный ствол? — холодно проговорил я.

— Щенок, на родителя руку…

— Ша, родитель! — прикрикнул я, косясь на отвесившую челюсть Анечку. — Остынь и послушай. Ствол у меня. Пока у меня. А может быть в ментовке. А у Наташки мы сняли побои, вот, думаю, писать заявление или не писать. Помнится ты что-то про Таранова говорил, который на твое место метит и ждет, когда оступишься. Тяжкие телесные — отличный повод.

Отец шумно засопел, но больше не угрожал.

— Чего ты хочешь? — процедил он сквозь зубы.