Восстание

Женщина в собачьей дохе, распустив вожжи, неподвижно лежала на сене. Ее мохнатая лошаденка едва трусила, и сани медленно скользили по увалам.

Никите ударила кровь в голову. Ему вспомнился Косояров, неподвижно лежащий на снегу, вспомнился Фома Нехватов с обнаженной головой, глядящий на убитого Черных…

Никита круто повернул жеребчика и поскакал вслед за санями.

— Эй! — крикнул он, нагнав сани и наклонившись с седла. — Говорю тебе, торопиться надо, погоняй… Почему так едешь?

Женщина приподнялась на сене и исподлобья посмотрела на Никиту.

— Конь не железный, — сказала она. — Вчера до ночи из хомута не вылезал, седня до солнца запрячь заставили…

— Погоняй! — взбешенно крикнул Никита.

— Своего заведи, тожно и погоняй, — огрызнулась женщина и натянула вожжи, словно боясь, что Никита сейчас силой вырвет их у нее из рук.

И тут случилось то, чего Никита и сам никак не ожидал от себя.

— Не хочешь, не хочешь… — закричал он и поднял нагайку.

Женщина вскрикнула и прикрыла рукой лицо.

Никита увидел ее испуганные глаза, посиневшие губы и вдруг сам испугался своей поднятой нагайки.

«Да что же это я делаю, что делаю… Стыд-то какой…» — мелькнуло у него в голове, но он уже не мог опустить руку. Он наотмашь ударил нагайкой мохнатую лошаденку, словно она была виновницей медлительности своей хозяйки, и закричал:

— Тогда я сам, тогда я сам подгоню… Скотину жалеешь, а человека нет!

Лошаденка испуганно шарахнулась в сторону и пустилась вскачь вдоль дороги.

Женщина, ухватившись руками за перекладину передка розвальней, что-то кричала, но Никита не слышал ее крика.

Он скакал рядом с мохнатой лошаденкой и в сердцах нахлестывал ее, гоня во весь опор и не замечая, что ветхие розвальни трещат и на пол-аршина вверх подскакивают на ухабах.

Опомнился Никита, только увидав впереди на дороге столпившихся партизан.

«Да, куда же это я скачу? А донесение? А Полунин?» — вспомнил он и придержал коня.

Розвальни с барахтающейся на сене женщиной пронеслись мимо.

Никита круто повернул разгоряченного жеребчика и поскакал снова к селу.

Он весь дрожал, и на душе у него было гадко, как будто он не только хотел совершить, но уже совершил какой-то очень скверный и стыдный поступок.

«Она думала, что я ударю ее, она закрылась рукой… — с содроганием и стыдом вспоминал он. — Женщина… Старуха… Как это мерзко, как это вышло мерзко… Да и время потерял…»

И, стараясь наверстать это потерянное время, он все торопил и торопил уже взмыленного жеребчика, пока не показалась высокая колокольня белой черемуховской церкви.

Никита попридержал жеребчика, успокаивая, погладил по мокрой шее и въехал в село шагом.