Восстание

Лицо его показалось Никите таким же белым, как концы заиндевевшей бороды.

— Что же вы без дозоров ехали, без охранения? — вдруг спросил он, обернувшись к одному из партизан косояровского разъезда. — Как же вас так японцы на походе захватили?

— Поторопился маленько Павел Никитич, — ответил партизан. — Дозор догнали и без опаски ехали. Мечтали, что и в Куваре никого нет.

— Мечтали… — вскинулся Гурулев, но вдруг осекся и замолчал.

Впереди на дороге Никита увидел лежащего на снегу Павла Никитича. Возле него стояли два партизана. Один держал под уздцы трех подседланных лошадей, другой — Фома Нехватов — опустившись на колено, наклонился к раненому.

Гурулев подвел всадников к обочине дороги и остановил их. Все спешились и в молчании подошли к Косоярову.

Павел Никитич лежал навзничь. Голова его была забинтована суровыми домотканными полотенцами. Сквозь холст просачивалась красная, не свернувшаяся еще на морозе, кровь. Она была и на вытертой оторочке тулупчика и на снегу, неестественно яркая, как бы продолжающая жизнь, ранее скрытую в артериях.

Стоя на коленях, Нехватов осторожно поддерживал забинтованную голову Косоярова, не решаясь опустить ее на холодный снег.

Павел Никитич лежал неподвижно, как мертвый.

— Ну что? — тихо спросил Гурулев.

— Дышит, — сказал Нехватов. — Кирюхин на заимку сгонял, тут заимка недалече… Подводу оттуда прислать обещались.

Гурулев расстегнул ворот полушубка и смотал с шеи на руку длинный вязаный шарф с палевой бахромой.

— Под голову положите, — сказал он. — Теплее да и мягче будет.

Кто-то взял шарф из рук Гурулева и, свернув, положил под голову Павлу Никитичу.

Нехватов поднялся на ноги и посмотрел вдоль дороги.

— Чего же сани-то не едут, — проговорил он. — Ты, Кирюхин, ладом им наказывал?

— При мне запрягать стали, — сказал Кирюхин и тоже стал смотреть на дорогу.

— Лучше обождал бы и зараз с ними приехал. Ишь, как получается… До чего же люди копотливые стали, не приведи бог… — Нехватов вздохнул и опустил голову. — Иной раз минута года дороже. Поехал бы ты, Кирюхин, за ими, поторопил бы… В тепле кровь-то скорее уймется, на морозе гляди, что делает… — Он указал на окровавленное полотенце, но вдруг замер в испуге, и рука его так и осталась протянутой.

Двое партизан, скользя по обочине и едва справляясь с тяжелой ношей, несли на руках Черных.

— Батюшки ты мои светы… — прошептал Нехватов. — Батюшки ты мои светы…

Партизаны расступились. Разведчики положили Леньку Черных на снегу недалеко от Павла Никитича.

Серые неподвижные глаза Леньки были широко раскрыты и смотрели в небо, на котором все еще стояла синеватая, как талый снег, луна.