Восстание

Алякринский растерянно оглядел казаков и слез с ходка. Кто-то отвел его лошадь в сторону, и она фыркала, напуганная чужими людьми.

— Не удалось? — сказал сотник.

— Я вас не понимаю… — едва смог выговорить Алякринский.

— Поймете!.. — сотник с ожесточением хлестнул нагайкой по голенищу своего сапога. — Не удалось улизнуть?

— Раненый умер, — сказал Алякринский. — Я предупредил санитара и уехал…

— По тайной лесной дороге? — прервал его сотник. — Скрыв, что вы красный поп-расстрига? Но вас опознали, не беспокойтесь, вас опознали…

— Я… Я ничего не скрывал… — в замешательстве проговорил Алякринский. — Вы просили меня приехать на исповедь…

Но сотник не стал слушать его.

— На исповедь? — крикнул он. — Молчите! Вы ехали не на исповедь, а для того, чтобы осмотреть наши позиции и шпионские сведения передать красным. Вы воспользовались нашей оплошностью, нашей доверчивостью…

— Нет-нет, это неправда… Это неправда… Вы просили, и я приехал… — бормотал Алякринский, стараясь остановить сотника.

Но сотник закричал еще громче:

— Молчите! Вы шпион и будете расстреляны!

— Подождите, выслушайте меня… — Алякринский протянул руку и шагнул к сотнику, но тот поспешно отошел в сторону и отвернулся.

— Выслушайте меня… — Алякринский огляделся кругом, словно ища помощи, но сейчас же понял, что помощи ждать неоткуда. Казаки хмурились, и лица их не предвещали ничего доброго. Сотник стоял в стороне и, сгибая черен нагайки, глядел куда-то за колючие кусты у дороги.

Потом Алякринский увидел свою лошадь, которая мирно тянулась к траве, увидел клочья тумана на низких ветвях кустарника и черные деревья. И вдруг вся его жизнь показалась ему такой же нелепой, как предстоящая смерть.

— Да что же это такое… — в тоске прошептал он. — Что же это…

Ему почудилось, что земля качнулась и уходит из-под ног, а вместе с ней уплывает от него куда-то в туман все: и кустарник, и черные деревья, и лошадь, низко к земле пригнувшая морду, и сотник с плотно сжатыми посиневшими губами.

Алякринский опустил голову, увидел под ногами мертвую серую траву, и его охватило отчаяние. Ему стало нестерпимо жалко себя и своей жизни. О, если бы можно было вернуть ее, если бы можно было хотя бы отдалить смерть… Он понял цену времени, и даже минута жизни в сознании его превращалась в бесконечность.

Внезапно он вспомнил письмо дочери. «Если ты подумаешь, ты поймешь меня». Ему хотелось закричать, что теперь он все понял, что теперь он все знает, однако он промолчал и только беззвучно пошевелил губами.

К нему подошли два казака и, взяв под руки, отвели в сторону от дороги, поставив лицом к востоку.

Он не сопротивлялся. Он только зажмурил глаза и потер пальцем лоб, силясь вспомнить что-то, что-то очень важное.