Восстание

Позднее я зайду…

Алякринский въехал в раскрытые ворота, привязал под навесом лошадь и вошел в дом.

Его встретил заспанный фельдшер и угрюмым взглядом, молча, но недовольно оглядел с ног до головы.

— Я к умирающему, — сказал Алякринский.

— Из Кувары, что ли? — спросил фельдшер, все так же угрюмо глядя на отца Николая.

— Из Кувары. За мной приезжал сотник. Он говорил, что умирающий просит исповеди.

— Бесполезно, — сказал фельдшер. — А впрочем, если вас привезли, зайдите…

Он подвел Алякринского к перегородке и растворил перед ним невидимую в полумраке дверь.

В небольшой комнате стояла единственная койка у стены и перед окном длинный стол, покрытый белой клеенкой. На столе в медном подсвечнике горела желтая сальная свеча. Фитиль ее потрескивал и чадил. Пламя колыхалось, вытягиваясь острым красным пером, и смутно освещало голову умирающего.

Это был человек лет тридцати пяти, плечистый, с чрезмерно развитыми кистями больших сильных рук, сейчас безжизненно лежащих поверх сурового солдатского одеяла. Лицо умирающего было темным и неподвижным. Он лежал на спине, широко раскрыв глаза и вперив их в какую-то для него одного существующую точку на потолке.

Дверь в соседнюю половину избы закрылась, и Алякринский остался наедине с умирающим. Осторожно, словно боясь разбудить спящего, отец Николай присел на краешек койки.

— Имя-то как? — смущенно спросил он, почувствовав, что от его прежней деловой уверенности ничего не осталось.

Умирающий скосил мутнеющий взгляд на Алякринского и едва приметно пошевелил пальцами.

— Имя как? Имя? — повторил отец Николай. — Молиться за кого, за прощение чьих грехов?

Умирающий опять пошевелил пальцами, но ничего не ответил и вдруг отвел тускнеющие глаза, снова устремив рассеянный взгляд в потолок.

«Отходит, — подумал Алякринский и вместо жалости к лежащему перед ним вахмистру ощутил облегчение от спавшей заботы. — Вот и вся исповедь…»

Однако он еще несколько минут просидел на краешке койки, прислушиваясь к затухающему дыханию вахмистра и глядя в его уже мертвое лицо.

«А в чем он хотел исповедоваться? О чем хотел рассказать? Как палил заимки? Как казнил осужденных на смерть?»

Алякринский поднялся, сгорбившись подошел к столу и погасил уже ненужную свечку. В окнах стоял рассвет.

«Теперь можно ехать, — подумал он. — Скажу, что вахмистр умер, и поеду».

Но сказать о смерти вахмистра было некому — фельдшера в соседней комнате не оказалось.

Озадаченный Алякринский вышел на крыльцо и тут, во дворе, увидел солдата с повязкой санитара на рукаве шинели. Он стоял у колодца и крутил колодезное колесо, поднимая воду.

— Раненый умер, — сказал Алякринский.