Восстание

— Так-то, Никишка, так-то… — повторил он несколько раз, глядя на Нестерова посветлевшими добрыми глазами, потом поднялся с нар и, взяв карабин, пошел к выходу.

Уже в дверях Косояров обернулся и сказал:

— Время будет — заходи ко мне, потолкуем…

Тот самый партизан, который ночью рассказывал Никите историю жизни их начальника штаба, проводил Павла Никитича невеселым взглядом и проговорил:

— Ишь ты, ведь тебя проведать приходил. Видать, и ночь-то не спал, все о вас думал. Человек он к себе строгий…

Партизан вздохнул и с ожесточением принялся ковырять шилом в распоровшемся шве унта, который он починял, сидя на приступочке пар возле печи.

— Ехать, наверное, куда-то собрался? — спросил Никита, вспомнив тяжелое вооружение Косоярова.

— Он у нас завсегда при полной боевой, — сказал партизан. — А ехать — навряд ли, весь народ дома и ничего не предвидится.

— А что же Лукин так и не приходил? — спросил Никита.

— Какой это Лукин? Который, что ли, с тобой вместе в отряд явился?

— Два раза заглядывал, да, видать, будить тебя пожалел. — Партизан прикусил волосяной конец дратвы и принялся старательно натирать ее кусочком серого мыла.

— Напрасно не разбудили, и так, кажется, едва не до обеда проспал, — сказал Никита и поднялся с нар.

Он обулся, достал из своей походной котомки полотенце, положенное туда Ксеньей, бережно повесил его на руку и, не надевая шубы, пошел к дверям.

— Воды-то в бадье возьми, — сказал партизан. — Кажись, в бадье еще есть.

— Снегом умоюсь, — ответил Никита, толкнул ногой дверь и вышел из землянки.

Белый яркий свет ударил в глаза, и Никита невольно прищурился. Солнечные лучи сейчас заливали и редколесье, где были построены партизанские землянки, и широкую снежную падь за нечастой толпой деревьев.

Здесь, у истоков пади, лес был сплошь лиственный: береза чередовалась с осиной и мелким разнопородным кустарником. Даже тончайшие ветви голых берез были покрыты пеленой снежной изморози и, словно отягощенные ею, свисали к земле белоснежными нитями. Заиндевевшие стволы деревьев были тоже белы, и все сейчас сверкало под солнечными лучами и переливалось тысячами разноцветных блесток.

Зеленые синицы, в поисках пищи прилетевшие ближе к человеческому жилью, сновали в ветвях кустарника, осыпая снежную пыль, посвистывали и подпрыгивали, будто с мороза переминаясь с ноги на ногу.

И все сейчас этим солнечным утром: и падь, и опушка, и заснеженные березы, все выглядело совсем иначе, чем вчера вечером во время партизанского суда или ночью, когда Никита вышел из землянки после рассказа партизана о смерти Антониды Семеновны. Да и на душе у Никиты было совсем по-другому. Он испытывал поразительную легкость, словно не было ни вчерашнего суда, ни тревог, ни огорчений.