Воровская правда

Поменяв дубинки на автоматы, спецназовцы преодолели баррикады и принялись «наказывать» непослушных. Началась бойня — звучали выстрелы, раздавалась отчаянная брань, слышался хруст ломаемых челюстей. А когда все стихло, в свете прожекторов можно было увидеть восемь изуродованных трупов в арестантских робах. Раненые и покалеченные исчислялись десятками.

Администрация колонии в течение месяца выявляла подстрекателей, а когда имена зачинщиков были установлены, всех их поместили в БУР, приставив к дверям усиленный караул. В штрафном изоляторе вместе с ворами находились и «козлы». Вся зона была озабочена тем, чтобы хоть как-то смягчить участь сидельцев. Дорога в БУР в это время была перекрыта, и весь грев оседал в руках начальника караула.

Два десятка наказанных зэков взывали к Беспалому, требовали встречи с народными депутатами, а когда стало ясно, что помощи не будет, они по тюремной почте простились со всем миром. На следующий день блатари и «козлы» в знак протеста против произвола администрации перерезали себе вены, и когда «дубаки» отомкнули двери барака усиленного режима, то увидели там двадцать мертвецов, лежащих на шконках.

Зэки оставили после себя и предсмертную записку. Они винились перед всем христианским миром в том, что уходят не по-божески, просили братву не поминать их дурным словом, а также снизошли до взаимного прощения — блатные отпускали «козлам» грехи, связанные с тем, что те нацепили красные повязки и служили администрации колонии, а «козлы» не держали больше зла на блатных за их требовательность и непримиримость. Так и лежали рядышком вчерашние враги.

После того случая Беспалый перетасовал колонию, отправив наиболее дерзких зэков в крытку, а «козлиный» барак пополнился молодняком.

Беспаловская зона была сучьей по всем показателям: преобладанию среди осужденных «козлиного» элемента, беспределу, которым особо отличалась зона, — молоденького осужденного могли опустить только за то, что он был смазлив, — поборам и жадности персонала колонии. Все спорные вопросы решались здесь через «кулак». Но хуже всего было то, что сучья зараза понемногу заползала в барак усиленного режима, где традиционно были сильны воровские традиции, и способствовали этому, как ни странно, сами воры.

Орех своими действиями не укреплял воровской закон, а, наоборот, расшатывал его. Он вершил суд по-своему, совсем не учитывая воровских понятий. Вместо того чтобы погасить конфликт в зародыше, он, наоборот, удовлетворяя собственное любопытство, частенько раззадоривал спорящих. Не в меру вольготно чувствовали при нем себя активисты, а в отдельных случаях они пытались даже наступить на хвост ворам. Вместо того чтобы облегчить режим, Орех ужесточал его, а значит, «лил воду на мельницу» оперов.