Воронцов. Перезагрузка

Вот оно, практическое применение теории!

— Гнуть, Петька, будем осторожно, не сильно, отмеряя угол точно. Можно будет попробовать под паром — распарим древесину, тогда гнуться будет легче. Но если не получится, то проще сделать внахлёст. Просто сделаем каждую лопасть из двух частей под углом, скрепим намертво. А дёготь смешаем с салом, с жиром растопленным — так смазка будет держаться дольше и не будет вымываться. Для вала нужно будет взять обязательно очень ровное бревно, без сучков и трещин. Металлом укрепим по всей длине — и не поведёт никогда. Получится всё, если не лениться и всё делать строго по чертежам, без самодеятельности.

Он кивнул, потёр подбородок мозолистой рукой, но сомнения в глазах всё-таки остались. Видать, привык к простым вещам — табуретки там, лавки, а тут механизм сложный. Ну ничего, инженер из 21 века и плотник из Уваровки, хотя он все-таки из Липовки, конечно, что не важно — горы свернут, если захотят.

— Слушай, Петь, — перебил я его размышления, — чето так жрать захотелось. Пошли похлебаем чего-нибудь, а то я с голоду сейчас чертежи эти жрать начну. Парусина небось на вкус как подошва.

Сели под яблоней, куда Митяй уже перетащил корзину с нехитрой снедью. Пётр, видать, у брата своего наелся раньше, только ковырял ложкой так, для компании, а я же проголодался, как после марафона — вон уплетаю за двоих, даже стыдно немного, потому что ел буквально недавно.

Между ложками Пётр заговорил снова, не оставляя тему:

— Барин, ты про акацию говорил для втулок? У нас её нет, не растёт в наших краях. Я вон у Фомы спросил вчера, он сказал, что в Туле найти сможет, так что если без неё никак, то найдём, но дуб у нас сколько угодно растёт. Есть ещё ясень — он тоже твёрдый, прочный, но колется легко, трескаться может под нагрузкой.

Потом он понизил голос, будто государственный секрет выдавал:

— А на шестерни… под Липовкой у меня морёный дуб есть припрятан. Мы, как в Тулу лет пять назад ходили торговать, у реки ночевали — по осени это было, и воды было мало в русле. И как-то пошёл я до ветру, увидел, что кусок дерева выглядывает из воды. Да не просто какая-то коряга, а гладкое, обработанное.

Пётр отложил ложку, глаза заблестели от воспоминаний:

— Я место заприметил хорошенько и на следующий год по лету туда сходил специально. Воды было больше после весеннего половодья, но я понырял с полчаса. И понял тогда, что там ладья целая затоплена. Не знаю, чья она и когда затонула, но таких конструкций я не видел никогда — и киль особенный, и крепления странные, — рассказывал он так, как будто сейчас был там.

— Так вот, — продолжал он, отламывая кусок хлеба, — борта у неё полностью сгнили за годы, истлели, а киль дубовый остался целёхонький. Сколько он на дне в иле пролежал, не знаю — может, триста лет, а может, и полтысячи.