Вонгозеро

Света на веранде не было, и с улицы человеку, стоявшему у ворот, было ни за что не догадаться о том, что мы его увидели; с минуты на минуту должны были вернуться папа с Сережей, которые оба — это я знала точно — взяли с собой оружие, и было совершенно очевидно, что им будет гораздо легче разобраться с этим очередным непрошеным гостем — им, а не мне, и, конечно, не Мишке. Лучшее, что ты можешь сделать, думала я, стоя в темноте на холодной веранде, это просто подождать, замереть, они сейчас вернутся, прямо сейчас, уже совсем стемнело, они появятся возле ворот, и все выяснится, не нужно ничего предпринимать, нужно просто подождать немного. Одинокая фигура у ворот не шевелилась. К черту, подумала я внезапно, ты никогда не умела как следует ждать. Я шепнула Мишке «приготовь ружье», приоткрыла дверь — она оглушительно скрипнула, — высунула голову на улицу и крикнула:

— Кто вы? Что вам нужно?

— Добрый вечер! — раздался голос, показавшийся мне знакомым. — Здесь очень темно, и я, к сожалению, не вижу вашего лица, но мне кажется, мы виделись с вами утром!

— Дай-ка мне фонарик, — сказала я, — и сиди здесь, держи ружье наготове.

— Я пойду с тобой, — твердо сказал Мишка.

Так мы и вышли к воротам — я с фонариком впереди, а за мной, в двух шагах, мой сын, весь день без движения просидевший на холоде, с ружьем в руках. Как только мы остановились, слева мелькнула желтая тень — легко ступая по глубокому снегу, откуда-то из-за дома появился Пес; еще секунду назад его не было — и вот он уже сидел рядом со мной, так близко, что я могла бы протянуть руку и положить ему на голову. Конечно, я совершенно не могла управлять им — мне было неизвестно, как он поведет себя, если стоящий у ворот человек попытается причинить нам какой-нибудь вред, но почему-то именно то, что он был здесь, с нами, успокоило меня гораздо сильнее, чем Мишкино ружье.

— У вас чудесная собака, — сказал человек, и только теперь я наконец окончательно узнала его — не по голосу даже, у меня всегда была отвратительная память и на голоса, и на лица, но эту манеру строить фразы, разговаривать так, словно мы встретились на оживленной городской улице, невозможно было ни с чем перепутать; просто вместо шерстяного пальто и несуразных блестящих ботинок на нем теперь был огромный, бесформенный тулуп и надвинутый на самые глаза мятый треух с задорно торчащими в разные стороны ушами. Лицо под треухом было по-прежнему скорбное и какое-то очень усталое.

— Я вижу, вы переоделись, — сказала я, чувствуя, как пульс, стучавший в ушах, постепенно затихает.

— Простите? — Он удивленно поднял брови. — А, да… да, безусловно. Это был прекрасный совет. Впрочем, в этом маскараде я, наверное, напугал вас, если судить по позе, в которой до сих пор стоит ваш юный телохранитель.