Вонгозеро

Поверьте мне, юноша, я совершенно не опасен. Как видите, я даже не решился постучать в вашу дверь — мне казалось, кто-нибудь из вас непременно рано или поздно выйдет на улицу, и тогда я мог бы его окликнуть…

— Зачем вы пришли? — спросил Мишка резко, оборвав его на полуслове; мне даже захотелось дернуть его за рукав, потому что человек, стоявший перед нами, выглядел таким слабым, таким обессилевшим, что на него совершенно не нужно было кричать."

"— Дело в том, — начал он и замолчал, словно подбирая слова, — признаться, я составил целую речь, пока шел к вам, и стоя здесь, у ворот, я даже немного репетировал ее, но, боюсь, от волнения не сумею вспомнить ни единого слова. Мой зять… видите ли, он в некотором роде неисправимый оптимист, мой зять. До недавнего времени я рассматривал это его качество скорее как достоинство, но теперь, в сегодняшних обстоятельствах, боюсь, он слишком… недооценивает всю серьезность ситуации. Я вижу, вы из той же породы людей — и, возможно, в вашем случае это принесет свои плоды — вы энергичны и, что очень важно, — здоровы; кроме того, вас много. Мы прошли сегодня почти всю линию, которую вы любезно уступили нам, — и не нашли почти ничего, что могло бы представлять какой-то практический интерес. Кроме дров, безусловно, которых здесь предостаточно. — Он невесело усмехнулся. — Это дает основания надеяться на то, что, по крайней мере, мы умрем не от холода. Но вот голод — голод нам очень угрожает. Понимаете, там, откуда мы приехали, поставки продовольствия прекратились уже несколько недель назад, и все, что у нас есть, это… в общем, боюсь, мы не дотянем и до конца недели. Мой зять по-прежнему уверен, что мы найдем какие-нибудь припасы, и потому он отказался идти к вам за помощью, но я уже говорил вам — он оптимист, а я… я реалист, и прекрасно понимаю…

Он говорил и говорил, торопливо, сбивчиво и не смотрел на меня, а я с ужасом думала о том, что сейчас слова у него иссякнут и он замолчит, и поднимет глаза, и мне придется, глядя прямо в эти глаза, слезящиеся от холода за тонкими стеклами очков, совершенно не идущих к этому залихватскому треуху, сказать ему «нет», и потому я не стала дожидаться, пока он закончит говорить и взглянет на меня, и выпалила — неожиданно даже для себя самой, так громко, что он даже вздрогнул:

— Мне очень жаль, — он умолк, но глаз не поднял и все так же смотрел себе под ноги, — мне правда очень жаль, но мы ничем не сможем вам помочь. У нас впереди длинная зима, у нас дети, и мы просто не можем себе позволить…

Я так боялась, что он станет уговаривать меня, что скажет — а как же мы, у нас ведь тоже дети, помогите хотя бы им, но он сдался сразу же, после первых же моих слов, и как-то весь поник, стал совсем маленьким даже в своем огромном тулупе.