Майор и волшебница

Образовался этакий бредень, закрытый с трех сторон и оставивший свободной четвертую – выход на равнину, где немцев, кинься они туда, гостеприимно встретили бы восемь пулеметов моей бронетехники (пушки-автоматки я бы в ход не пускал – вот уж поистине палить из пушек по воробьям. По этой же причине я оставил в городке шестую единицу бронедивизиона – опять-таки трофейный шестиколесный пушечный броневик – ни к чему здесь двадцать миллиметров).

Я приказал переместить бронетранспортеры на половину расстояния, отделявшего нас от леса, – теперь до крайних деревьев оставалось менее двухсот метров. «Шестьдесят четвертые», разделенные теперь не более чем двумя десятками метров, тоже нацелили пулеметы на лес. Пальба продолжалась, но теперь ее характер изменился: наши по-прежнему не жалели патронов, а вот немцы и отвечали все скупее, и становилось их, опытному уху ясно, все меньше…

А вскоре стало ясно, что немцам приходится совсем уж кисло – их стрельба на фоне нашей выглядела теперь, как убогое тявканье болонки по сравнению с бухающим лаем дюжины волкодавов размером с теленка – кончались патроны у нибелунгов, огрызались скупыми очередями, и близился решающий момент. Все зависело от того, насколько они фанатичны и фанатичны ли вообще. Немец сорок пятого совсем не тот, что еще год назад, и дезертировал вовсю, и ручки поднимали не в пример чаще, но все равно, остались еще фанатики, способные, расстреляв все патроны, зубами грызть…"

"И вдруг, совершенно неожиданно, стрельба прекратилась – сначала немецкая, потом наша. Протрещало еще несколько наших очередей, но явно выпущенных в азарте, людьми, еще не остывшими от горячки боя, – такое часто бывает.

И настала пронзительная, звенящая тишина. Над лесом взлетела красная ракета – еще один условный сигнал. Прекрасно зная, что он означает, я вздохнул с облегчением – всегда приятно, когда кончается бой, пусть даже такой не вполне серьезный, как этот.

И почти сразу же сидевший за нашими спинами мой радист громко доложил:

– Товарищ командир, Первый на связи!

Молодец парень, службу знал: оба мы с Чугунцовым были майорами, и обратись он по званию, возникло бы легонькое недоразумение, – а командиром тут был я один. Я обернулся к нему, и Чугунцов точно так же нетерпеливо обернулся к своему радисту. Раций у нас было богато, это не сорок первый год…

Радист продолжал:

– Первый докладывает – немцы сдались!

И тут же смершевский радист доложил Чугунцову:

– Товарищ майор, Каштан передает – радиста взяли, вполне годен к употреблению!

Серега – рот до ушей – выругался: длинно, затейливо, прямо-таки восхищенно. Я его прекрасно понимал, сам был рад-радешенек такому обороту дела: изо всей этой укрывшейся в лесу гоп-компании нас обоих по-настоящему интересовал только радист.