Миссия доброй воли

то есть исчезнут со стен, но сохранятся в записи и, если угодно, на особой пленке. Нам не потребуются никакие разрешения.

– В самом деле... – пробормотал несколько ошарашенный Хурцилава. – Я почему-то решил, что это будут фрески... фрески, мозаичные панно, роспись по напыленной на стены основе...

– Техника живописи шагнула вперед, – с важным видом поведал Эрик. – Если вы, шеф, не против, я начну собирать предложения.

– В порядке старшинства, я первый, – тут же откликнулся Петрович, устремив мечтательный взор в потолок. – Хочу портрет! Большой! Чтобы мы с его величеством харши’ххе стояли в обнимку на священной шкуре, держа в руках фляжки с «Аннигиляцией»! В верхнем холле, в полный рост!

– Для Ххешуша это опасный сюжет, лучше я сам изображу тебя с владыкой и фляжками, – пообещал Эрик. – Но в холле такое не вывесишь, это политически неверный ход – могут заподозрить в оскорблении величества. – Сделав паузу, он спросил: – Ну, какие еще идеи?

– Мне вспоминаются рисунки книхов, которые ты нам показывал, – оживился Марсель Пак. – Мне кажется, в самый раз для верхнего вестибюля. Зал овальный, и я представляю, как по всему периметру мчатся книхи, а за ними – бескрайняя степь с зеленой травой, голубое небо, солнце и облака, облака...

– Да вы поэт, доктор, – сказал Хурцилава, одобрительно кивая. – Книхи – это хорошо... книхи, травка, солнце, облака, и никакой политики... Я согласен. Везите, Эрик, своего живописца.

* * *"

"Большие диваны из верхнего холла робот-паук перетащил в коридор, стены затянула матовая голографическая мгла, скрывшая прежнюю картину морской охоты. Помещение опустело, лишь в центре торчал столик с приборами и объемистой бутылью кхашаша – на тот случай, если художник пожелает освежиться. Ххешуш, одетый в новую хламиду, разглядывал зал с таким выражением, будто не мог поверить в свое счастье: эти высокие ровные стены, этот взметнувшийся ввысь потолок – все принадлежало ему, все станет полем для картины, миром, который он придумает. И чудесные инструменты на столе тоже были для него, и чистая одежда, и комната, в которой его поселили, и шкаф, набитый красками, карандашами и альбомами... Наверное, мысли Ххешуша неслись вскачь, словно книхи на будущей картине, или просто сделались книхами, нетерпеливо ожидая, когда он выпустит их на стены, в зеленую степь под утренним солнцем.

Эрик привез его в миссию еще до полудня, пару часов водил по залам и коридорам, знакомил с людьми и Цезарем. С двуногими проблем не возникло, а вот пес долго обнюхивал Ххешуша, косился на него темным глазом и порыкивал с угрозой – мол, веди себя, хаптор, прилично и не забудь, что пасть у меня побольше твоей.