Воин-Врач

— Что-то ещё навряд ли мешало, нечем там было хвастаться Фомке, — доверительно, как другу, поведал Рысь. И оба заржали, едва не напугав коней.

Фома Мечник был начальником охраны Изяслава. Той ночью, когда жутко выла сама земля и лес вокруг, пугая до икоты дружину Ярославичей, а из-под снега в чистом поле начинали лететь смертоносные стрелы, да с разных сторон, Гнат и его ребята в очередной раз отличились. Когда Лютов десяток проложил подснежные ходы для Яновых стрелков, Рысь с пятёркой отъявленных злодеев отправился дальше. Они умудрились протащить высокие щиты, и держали их над собой, да так, что несколько раз дружинные буквально шагали по их головам. Были бы на переднем краю конные — точно провалились бы, как и вся та их афера. Но конные были позади, возле леса, и на крыльях-флангах, и диверсия удалась. Поэтому когда в одну сторону с криками скакали и бежали, бросая шатры, ратники Ярославичей, в другую под снегом пробирались шесть нетопырей с большим тюком. Развязывая который передо мной, Рысь сиял весенним солнышком, улыбаясь так широко, что белая глина, намазанная густо на лицо поверх гусиного жира, трескалась и отваливалась кусками. А в тюке лежал оглушённый и связанный Фома, несколько минут назад провалившийся под землю прямо на глазах своих десятников. Вой и адский хохот, раздавшиеся из-под снега, что донесла до них метель, помешали броситься на выручку даже самым преданным из них. Они рванули к шатру великого князя, чтобы доложить, что Мечника прибрал в Преисподнюю сам Сатана, и обеспечить охрану Изяслава, в надеждах возглавить её, как станет поспокойнее. Раз уж лукавый нечистый освободил вакансию.

— Я — Гарасим, — прогудел, отсмеявшись, могучий мужичина, протягивая ладонь, размером, наверное с медвежью лапу. Большую медвежью лапу.

Мы с Рысью спешились, и вправду оказавшись ростом по грудь этому богатырю. А я вдруг вспомнил, как ещё в студенческие годы один приятель с Малороссии рассказывал, что у них медведей зовут-величают не как у нас, Михайлами, а как раз Гарасимами Потапычами. Что ж, одного взгляда на этого дядю было вполне достаточно для объяснения. Или «Гарасим» — это от «гора»?

— Здрав будь, княже, — склонил-таки голову он, отведя, хоть и на миг, свои жёлто-карие треугольные глаза от моих, серо-зелёных.

— И тебе поздорову, Гарасим, — пожал я протянутую ладонь. Хотя тут вопрос, конечно, кто кому пожал. Одну его лапу я бы своими двумя, кажется, не обхватил бы.

— Не припоздали мы? А ну как батька-Буривой скажет домой повертать, мол, стол простыл, хозяева спать до весны завалились? — почему-то казалось, что встреча высоких сторон прошла вполне успешно и не грех было и пошутить.

— В самую пору, княже! Как раз кабанчик доходит. За мною ступайте, гости дорогие.