Воин-Врач III

Самых же глазастых уже трясло так, что руки ходили ходуном. Это у тех, кто не блевал, скрючившись, себе под ноги тяжко, судорожно."

"Сандомирский воевода отправил десяток, чтоб убрать с глаз непотребство. Воины того десятка украсили белый снег алым. Тела их сделали лужок перед стеной похожим на поле битвы. Непонятно с кем, от чего стало ещё страшнее. Воевода Яромир, человек опытный и прослуживший всю жизнь, направил ещё две группы тайно, в обход, другими воротами. Через некоторое время ветер донёс до города крики мучительной боли и ужаса. Стало понятно, что без чёрного колдовства тут не обошлось. Мудрый военачальник велел заложить наглухо входы и выходы, приготовиться к осаде и смотреть в оба во все стороны. И на небо поглядывать. Он слышал недавние вести из Люблина. А через шесть дней, на седьмой, получил новые.

В записке на клочке бересты было начертано бурой кровью: «Забирай, пока зверьё не растащило». Записка нашлась в зубах у Збигнева, того, что вышел старшим одной из тайных групп. И который приходился Яромиру зятем. Голову Збышека обнаружили на крыльце утром. Она висела, привязанная обычной верёвкой за слипшуюся заледенелую бороду. Следов, ни людских, ни звериных, не обнаружили ни во дворе, ни по пути к тем проклятым саням на холме. Предутренний снежок скрыл и тела первого десятка, что был направлен воеводой неделю назад. Долгих семь дней и ночей, в каждую из которых вокруг Сандомира выли незримые волки.

Глядя на жуткие шибеницы и тех, точнее даже — то, что на них находилось, старый Яромир испытывал давно забытые чувства. Когда ты с отцом на зимней охоте, он с друзьями ускакал далеко вперёд, а на тебя из лесу вышел бешеный медведь-шатун, которого подняли из берлоги собаки. Или когда младший брат истекает кровью у тебя на руках, а твои пальцы скользят в липкой горячей красноте, пытаясь пережать распоротую жилу ему на бедре. А над головой продолжают мелькать стрелы поморян, но звука их ты не слышишь, потому что в ушах бьётся последний крик брата. А, может, и твой собственный. Или когда тебе пять или шесть зим от роду, матушку, что сгорела от лихоманки, под непонятное протяжное нытьё опустили в яму монахи и забросали грязью. А отец снова в каком-то походе с великим князем.

Тот, кто видел удавленников вблизи, примерно представил бы, что за картина открылась на вершине холма воеводе. Лучше, ближе к увиденному бы вышло у того, кому попадались повешенные пару недель назад. Но тоже не то. Бессилие на самой границе с отчаянием, чувства, позабытые давным-давно и не напоминавшие о себе бо́льшую часть жизни навалились вдруг на Яромира, заставив ссутулиться и разом постареть на несколько зим.

На каждых из семи саней была надёжно, крепко устроена виселица. Меж столбов на перекладине висело по удавленнику.