Грех во спасение

Это я себе еще смолоду, годков двадцать назад, справляла, да надеть некуда было. У нас тут не шибко разгуляешься, особливо когда дети малые да муж на службе...

Через четверть часа Прасковья Тихоновна придирчиво оглядела Машу, одернула со всех сторон шубейку, велела перевязать шаль, подарок Зинаиды Львовны, так, чтобы та закрывала лоб и щеки от холодного ветра, потом вынула из сундука, стоящего на кухне, варежки, белые, с голубым орнаментом, и заставила их тут же надеть. Повертев Машу из сторону в сторону, отчего та чуть не упала, Прасковья Тихоновна отступила на шаг и в последний раз обвела постоялицу внимательным взглядом:

– Ну вот! Теперь тебе, милая, никакие морозы не страшны!

Маша смущенно улыбнулась. Она казалась себе толстой и неуклюжей в непривычном для нее наряде, не расхоженные еще валенки, стиснув ноги, как колодки, скользили по полу, хотя в них было гораздо уютнее и теплее, чем в башмаках. Но не только от новой одежды она чувствовала себя стесненно и неловко – упрямая казачка наотрез отказалась брать за нее деньги, и теперь Маше требовалось найти способ как-то отблагодарить ее за заботу.

Наконец Прасковья Тихоновна оставила Машу в покое и позвала в избу Антона, которому также принесла все из той же комнаты большие, до колена черные валенки и огромный волчий треух. В этом одеянии с Антона окончательно слетел столичный лоск, и из вальяжного, слегка избалованного камердинера он опять превратился в обычного деревенского парня, каким, по сути дела, всегда и оставался. И хотя полушубок у него, даже на взгляд, был тяжеловат и длинноват, но он был с барского, с Митиного плеча, и поэтому Антон наотрез отказался менять его на другой, пусть более легкий, но все-таки чужой. Несмотря на то что весь исходил потом, на прогулку по поселку решил отправиться только в своем полушубке и теперь в полном облачении дожидался хозяйку в сенях.

– Смотри, Антоша, – Прасковья Тихоновна довольно прищурилась, приглашая его оценить творение своих рук, – ну прямо чистая Снегурочка наша Машенька. – Она вздохнула, сложила руки на груди и удрученно покачала головой. – С тебя, девонька, картины писать можно, а ты в нашей дыре... – Она огорченно махнула рукой и приказала: – Ну, ступайте, ступайте, не то вспотеете, а на улице хиус сразу же до костей и проберет!

Маша вышла вслед за Антоном и с удовольствием вдохнула свежий, пахнущий почему-то арбузами воздух. Ночью опять шел снег, и на улице основательно потеплело. И хотя ветер не ослабевал, он был уже не так резок и скор на расправу с тем или иным ротозеем, неосторожно подставившим ему нос или щеку. Солнечные лучи дробились и отражались в мириадах новорожденных снежинок, в сосульках, неожиданно выросших на карнизах изб, в изломах речной наледи.