Князь Владимир

Вон, гляди! С головы до ног уже в гирляндах цветов. Жмудь живет с русичами бок о бок, а то и вперемешку, так и боги стоят рядышком, гутарят мирно о своем, божеском. Пришла чудь – своего бога принесли и поставили вровень с нашими. И что же? А ничего. Все люди, всяк хорош по-своему. И боги все хороши, дурному не учат.

Монах затрясся от ярости. Лицо перекосила гримаса."

"– Это поганские боги! Только наш хорош, а все остальные – зло! Только мы хороши, а всех остальных – уничтожить!

Владимир сожалеюще покачал головой:

– Какой ты недобрый…

– Христос не мир принес, но меч!

– Значит, он бог войны в овечьей шкуре?

Монаха затрясло еще больше. Худой и изможденный, в черной нелепой одежде, с грязными распатланными волосами, он выглядел чужим в этом чистом солнечном мире.

Владимир поморщился, отодвинулся. От монаха несло нечистотами. Угождая своему странному богу, явно не моется, не подрезал бороду и волосы.

– Ладно, – отрезал Владимир, как отрубил мечом. – Если хочешь, можешь поставить и Христа среди наших богов. Среди киян немало христиан, как еще больше магометан и иудеев. Пусть все боги стоят на почетном месте! Им будут приносить дары… кто какие приемлет, им будут плясать или не плясать, ставить свечи или окроплять кровью. У нас живут разные люди, потому с главного холма смотрят разные боги.

– Наш бог должен быть единственным!

– Нет! – рявкнул Владимир. – Мало того, что я вытряхиваю из них последние гроши на подати, так еще и души ограбить? Пусть хоть здесь не будут рабами!

Он отпихнул монаха ногой, конь под ним сорвался в галоп. Сзади весело загрохотали копыта. Дружинники неслись отдохнувшие, веселые, сытые. Кони под ними добрые, седла новенькие, попоны расшиты узорами. Девки засматриваются, глазки опускают, вроде бы застеснялись. Чудит князь, что так долго и ни о чем ведет беседы с нищими и оборванцами!

То ли слишком много жареного мяса поел с красным перцем, то ли жаркая ночь смотрела в окна, но ярая мужская сила бушевала в теле так, что путала мысли.

Разозлившись, смахнул со стола бумаги, Сувор подберет, поднялся с налитыми кровью глазами. В чреслах наливалось горячей тяжестью, пальцы сжались, будто уже мяли мягкое теплое тело. Мелькнула мысль сходить в дом для наложниц, там три новые девки, взял в селе по дороге, еще не опробовал, девственницы, молодые и сочные… но теперь, когда оставил стол с работой, мелькнуло сожаление, что предпочел жалкие плотские утехи рабов. «Но что я есть, как не раб, – возразил он сердито, – ежели брать от пояса и ниже? Я человек только от пояса и до головы, я волхв, если брать одну голову, и я – частица бога, потому что иной раз чую нечто особенное, когда душа вдруг сжимается в неведомой тоске и готова обливаться слезами…»

Он прошел по длинному коридору на другой конец терема.