Князь Владимир

Молодое сдобное тело, крупные голубые глаза, нежное лицо без единого изъяна, сочные полные губы, красивая шея и высокая грудь. – Я рад, что ты уже утешилась.

Она исподлобья смотрела в его грозно-веселое лицо:

– Я никогда не утешусь. Я вдова.

– Да? – удивился он. – Пошто ж не бросилась в погребальный костер? Были бы в вирии вместе.

Она качнула головой:

– Только Господь дает нам жизнь. Только он волен и забирать.

– Христианка, – сказал он с отвращением. – Что ж, ваш бог велит покоряться любому, за кем сила."

"Ее лицо дрогнуло, он подошел совсем близко, в его темных глазах плясали отсветы адского пламени. Грубая рука сорвала с ее головы платок. Пепельные волосы освобожденно рухнули по спине крупными локонами. От двери послышались довольные ахи, кто-то присвистнул. Она знала, что ее волосы всем девкам на зависть, но вера Христа велит скрывать их, только блудницы показывают волосы мужчинам, а если сорвать платок с замужней женщины, опростать ее волосы, опростоволосить – значит опозорить…

Замерев, она смотрела в его страшное лицо. В глазах адовы огни заполыхали ярче. Она с ужасом видела, что это сатанинская похоть.

Та же хищная рука схватила ее за грудь, боль кольнула так остро, что она охнула и сгорбилась. Владимир другой рукой похлопал по заду, больно сжал, смех его прогремел как ржание здорового сильного жеребца.

– Тверд! – крикнул он. – Тверд, вели подготовить для этой жены бывшего князя комнату. Обязательно рядом с комнатой Юлии.

Лицо Златы смертельно побледнело. Губы стали синими, как сливы. Прошептала прерывающимся голосом:

– Для чего… меня сюда… везли…

В дверях загоготали. Владимир сказал с наслаждением, его распирало чувство своей мощи:

– Я теперь князь, понятно?

Он рванул ее за ворот, затрещала ткань. Тавр рыкнул за спиной, дверь захлопнулась. Загремели подкованные сапоги, удалились. Владимир усмехнулся в испуганные молящие глаза молодой вдовы. Потом отошел к столу, сел на край. Сердце бухало часто, горячая кровь вскипала по телу, надувала ярой мощью чресла так, что становилось почти больно.

– Раздевайся, – велел он.

Она как стояла посреди комнаты, так и упала на колени. Руки простерла умоляюще:

– Прошу, не глумись!

Нет, сказал он себе. Не срывать с нее одежду. Мужчин позорит, когда их раздевают силой, а женщин – совсем нет. Они чувствуют себя униженными, если вот так велят раздеваться самим… Надо бы еще пару воевод пригласить! Ладно, в другой раз.

Не отрывая от него глаз, она начала медленно снимать одежду. Он чувствовал такое дикое ликование, что в ушах стоял грохот, а перед глазами поднималась красная пелена, сквозь которую жертва казалась еще беспомощнее.

Вот она власть: взять жен врага и пользовать их как наложниц! И нет выше радости.