Князь Владимир

Странно, облегчения не ощутил. Боль ушла, но в груди возникла пустота.

Лохматые брови Вепря взлетели вверх. Владимир едва ли не впервые увидел, какие на самом деле огромные глаза у начальника стражи, обычно полуприкрытые тяжелыми нависающими бровями.

– С ума рухнулся? – рыкнул Вепрь. – Как это… на родину? А здесь тебе что?

– Арена, – ответил Владимир, он чувствовал щемящую тоску. – Арена для схватки. Даже когда пирую – и тогда схватка. А я хочу узреть родные березы…"

"Вепрь фыркнул. Голос был полон яда и разочарования:

– Понятно… Редко, но такое иногда услышишь от молодых народов Севера. Вы еще знаете одно понятие, забытое здесь.

– Какое?

Вепрь оскалил зубы:

– Видел выгребную яму за бараками? Так вот я недавно слышал, как один червячок, молодой такой, спрашивал другого, постарше: верно ли, батя, что есть где-то червяки, что живут в яблоках? Верно, ответил ему другой червяк. Первый вздохнул завистливо и спрашивает: а верно ли, что есть червяки, что живут в цветах? Верно, отвечает старший недовольно. А верно, что иные живут в сладких грушах? Верно, бурчит старший. Так почему же, спросил молодой червяк с великой тоской, мы сидим в дерьме? Старший подумал и ответил торжественно: есть, сынок, такое великое понятие – родина!..

Олаф хохотнул, но в синих глазах была насмешка и превосходство над самим Вепрем:

– Здорово! Вот только вся империя – гнилое яблоко. Да и что говорить, под здешним солнцем все загнивает быстро.

Вепрь рявкнул:

– И ты туда же?

– Я? – удивился Олаф. – Я остаюсь. Хоть империя и гниет, зато как гниет! Мне нравится.

Уже на корабле Олаф, гордясь красивым почерком, написал отцу длинное письмо. Полюбовался, посыпал мелким песком – высохнет быстрее, – подул, хотя свирепый северный ветер мгновенно высушил чернила.

Владимир сказал скептически:

– А как прочтет? Небось во всей твоей Свионии днем с огнем не отыщешь грамотного.

– А жиды на что? – обиделся Олаф. – Они ж все грамотные! Им вера велит быть грамотными.

Владимир удивился:

– Неужто и туда добрались? У вас же там, окромя голых камней и селедки, голо, как у славянина в каморе.

Олаф любовно свернул письмо в трубочку, перевязал шелковым шнурком. Владимир с усмешкой следил, как друг, высунув язык от усердия, плавит красный сургуч на свече, закапывает края свитка и перекрещение шнурков, шипит от злости, когда горячий сургуч каплет на пальцы, ловкие лишь с рукоятью боевого топора.

– А Локи их знает… – ответил Олаф рассеянно. – Может быть, ищут камень для своего храма. Я слышал, им кто-то порушил. У нас самый крепкий гранит, как и мы сами.