Частный визит в Париж

В Москве, где, будучи красивым мужиком и известным режиссером, он привык, что жизнь вертелась вокруг него, а он представляет ее центр – центр внимания, восхищения, поклонения, обожания и женской борьбы за его блистательную режиссерско-мужскую персону. И он эту обременительную миссию выполняет с достоинством и без заносчивости, умея приветливо привечать всех, кто попадал в его орбиту, щедро раздавая улыбки, нежные взгляды, интервью и автографы.

Все было не так здесь, во Франции, – он не был центром, он не был известным режиссером – вернее, был, конечно, но где-то лишь на периферии сознания окружающих. Этот факт не ставил его в центр внимания, и его мужские достоинства оставались без должной оценки и применения. Во Франции он оказался рядовым персонажем – если и не массовка, то так, на вторых ролях.

Это было непривычно и неприятно.

Он чувствовал себя одиноким, ненужным, лишним.

Он чувствовал в себе тоскливую пустоту в том месте, которое должна была занять любовь.

Он чувствовал себя неуверенно-раздраженно, словно актер, который взялся играть неподходящую ему роль.

И еще он чувствовал страх. Он не испытывал его до сих пор – ни тогда, когда на него мчалась машина, ни в первый раз, ни во второй; ни тогда, когда он осознал, что кто-то имеет миленькое намерение его убить, – ему стало страшно именно теперь, когда было найдено полуразложившееся тело Арно, с такой наглой жестокостью закопанное в саду его дочери. Вот теперь у него появилось такое чувство, словно он заглянул в лицо убийце. Ему даже казалось, что он мог бы его узнать. Стоило только удержать в воображении чуть-чуть подольше это лицо – и он его узнает. Что-то ему смутно виделось, что-то ему грезилось, что-то ему нашептывалось… Это было странное ощущение, и, несомненно, ложное, он бы не смог выразить, что там варит ему интуиция, и все же…

И все же – глупости все это. Кажется, он заболел.

Вместо обычного душа он предписал себе горячую ванну, в которую погрузился по нос, пытаясь, впрочем, без всякого успеха, что-нибудь понять.

Из ванны он вышел ничего не понявший, но твердо решивший: «Домой. В Москву. И ничего не хочу понимать. Даже вникать ни во что не хочу. И участвовать – тоже. В Москву».

Он позвонил в Аэрофлот. Девочки предложили подъехать, пообещав ему билет на послезавтра.

Послезавтра он будет дома.

Вернувшись из полиции, он обнаружил у подъезда нескольких журналистов. «Что вы думаете об убийстве вашего родственника?», «Правда ли, что вы являетесь наследником туалетного столика, принадлежащего королеве Ла Гранд Катрин?», «Не собираетесь ли поставить фильм по этой истории?» – совали они ему микрофоны в рот.

– Я не говорю по-французски, – отвел Максим от своего лица микрофоны, – извините, господа.