Частный визит в Париж

И, глядя на нее, Максим вдруг понял, что он ее любит. И от этого ему сделалось еще хуже.

– Постарайтесь не расстраиваться так сильно, – зажурчал Реми, беря Сонину холодную ладонь, – я не хочу вас обманывать, ситуация не очень благоприятна для вашего мужа, но пока что все на уровне гипотез, предположений. Надо подождать экспертиз, тогда можно будет уже о чем-то судить…

Соня кивнула.

– Я позвоню вам завтра, как только у меня будут новости, – говорил Реми, – я все разузнаю и сразу же вам позвоню… У вас есть адвокат?

Соня снова кивнула.

– Вы с ним свяжетесь, я думаю?

Еще один кивок.

– Если хотите, я вам найду лучшего адвоката, и сам посмотрю, что можно сделать… Мне нужно все это обдумать.

– Не беспокойтесь, – сказала Соня. – Спасибо.

– Не буду вас больше утомлять… Вам надо отдохнуть… – бормотал Реми, продвигаясь к выходу. – Максим, вы едете домой?

Максим, так и не произнесший ни слова за все это время, смотрел на Соню. Соня глянула на него и прикрыла глаза.

– Он едет, – сказала она устало, – спокойной ночи."

"– Может быть… – начал Максим, – мне лучше тебя не оставлять одну?

– Не беспокойся.

Его больно царапнул этот ответ. Ну что ж, рассудил он, выходя из ее дверей, раз она так – пусть. Навязываться он не будет. В конце концов он ей предложил просто поддержку, чтобы не оставлять ее в такой момент в одиночестве. Если она не нуждается в поддержке – тем лучше для нее. Тем лучше для него. Он может со спокойной совестью возвращаться домой. Да, именно домой, в Москву.

В Москву.

Глава 24

Печаль была цвета кофе, цвета Сониных глаз, – единственной краской на бесцветном полотне времени – время зависло в пространстве, и стрелки лишились циферблата, прокручиваясь бешено и бессмысленно в безнадежной пустоте – пустоту плотно штриховал бесконечный дождь беспросветной поздней осени; осень монотонно шелестела мокрыми шинами, мертвыми листьями и дождем, и только одна пронзительная нота выбивалась звуком и цветом не в лад: нота печали. Печаль была цвета кофе, цвета Сониных глаз…

К окну льнуло холодное дождливое утро, словно надеялось пригреться у человеческого жилья. Максима знобило, тело болело, посасывало в области сердца и в области души. Вылезать из постели не хотелось, но было нужно: его вызывали в полицию для дачи показаний.

Он спустил ноги на пол. Который раз за эти две недели в Париже он вставал, разбитый поздним сном, вялый и уже с утра усталый, – это он, приучивший себя вставать легко и рано, с гимнастикой и песенкой под душем; это в Париже, который предполагался быть праздником.

Оказалось, что праздник, по крайней мере, его личный, – остался в Москве.