Виктор Глухов

— Мам, а что такое грамус? Я тоже хочу, — спросил парнишка чуть помладше меня, но шире раза в три в поясе. И почему его, — он ткнул в меня пальцем, — так обслуживают? Он что, герцог?

Эта семья — отец, мать, сын и дочь лет шестнадцати — сидела ближе всех.

Мама посмотрела на меня с неприязнью и ответила:

— Нет, он не герцог, — и отвернулась. — А если бы твой отец был более… — Она замялась. — …И тоже дал бы в глаз этой наглой простолюдинке, то нас обслужили бы еще лучше.

Теперь все в зале, открыв рты, уставились на меня. Овор с интересом что-то искал на моем лице.

Я сидел с окаменевшим выражением, думая, как выйти из этой ситуации, и выхода не находил. Мне что, надо встать и сказать: «Господа, вы заблуждаетесь, я ее не бил»? Чушь какая-то.

Девушка с презрением на меня глянула и уткнулась в тарелку. В ее глазах я был последним подонком.

В это время опять отворилась дверь, и с подносом в руках зашла жена хозяина. Ее фингал задорно синел, она довольно улыбалась и, качая широкими бедрами, поплыла к нам.

— Как вы и заказывали, господин, — проворковала она, расставляя тарелки по столу и обращаясь только ко мне.

— Спасибо, красавица, — выдавил я из себя.

— Для вас — Уммара, мой господин, — сказала она и, так же покачивая бедрами, плавно, как каравелла, выплыла из зала.

— Мама! — тихо, но возмущенно сказала девушка. — Он и эту женщину избил?

Спросила-то она тихо, но услышали все присутствующие в зале.

— Если бы твой отец был так же решителен, как этот юноша, — раздраженно ответила ей мамаша, — то место префекта занял бы он.

На меня смотрели ВСЕ. Женская половина с высокомерным презрением, мужская — с ненавистью, потому что я отобрал у них возможность врезать в глаз местным официанткам и тем стяжать себе славу самых крутых парней…

Овор смотрел на бутылку вина.

— Лигирийское белое, — невпопад сказал он.

Ничего не говоря, я налил ему вина в бокал. Он выпил. Придвинул тарелку ухи и стал есть. Уха действительно удалась, а перлетки — такие маленькие рыбки — были тоже обалденными на вкус.

— Откуда у тебя деньги? — переходя ко второму, разрезая ножом что-то выглядевшее очень аппетитным в кляре, спросил Овор.

Я налил ему еще вина, придвинул к себе неизвестного грамуса, откусил, почувствовал — боже, как вкусно! Это тоже была рыба, но с чем ее было сравнить, я не знал. Посмотрел, как Овор сделал глоток вина, поставил бокал на стол. Ответил с поддевкой:

— Пока ты спал, я работал.

Он закусил грамусом и спросил:

— Ты что-то знаешь о работе?

— Много, — уже начиная злиться, ответил я. Оглядевшись, увидел: обедали только мы, остальные превратились в зрителей и слушателей.

— От всякой работы есть прибыль, — сказал я вдохновенно, глядя на притихший зал. — Все вещи — в труде. И ничто не начало быть, что начало быть без труда.