Ветер в кронах

— Спасибо, Шпиль! За всё, что вы для него сделали.

— Я там написала тебе свой номер телефона и электронную почту. Пиши, звони, если что-то ещё захочешь спросить.

— Обязательно. Спасибо, — обняла её Катя.

— Что бы ты ни сделала, помни, он всегда гордился тобой, — похлопала её по спине на прощание Шпиль. И были ли это слова отца или их сказала сама Шпиль, было уже неважно. Это были именно те слова, что Катя хотела услышать.

— Я обязательно напишу, — запрыгнула в автобус Катя.

Уже через закрытую дверь она видела, как Шпиль открыла зонтик. И, провожая глазами одинокую фигурку, подумала, что если та сейчас растает в воздухе, то Катя даже не удивится.

Она была вне времени и вне пространства. Над суетой повседневности, но ближе, чем в облаках. Земная, но нереальная. Из плоти и крови, но для отца — живущая только в мечтах. Он слышал её в шелесте листьев. Он видел её зелени крон.

Недоступная. Непостижимая.

Единственная женщина, которую он любил.

В очереди за документами к очень неторопливому специалисту пришлось отстоять так долго, что, заключая договор на оказание риэлтерских услуг, Катя ежесекундно посматривала на часы.

К тому моменту как она наконец оказалась дома, её состояние правильно было бы назвать — близкое к истерике. И только в третий раз, заново упихав свой чемодан, она села на диван, чтобы собрать в кучу свои скачущие, как кузнечики, мысли, и поняла, что срывается на слёзы не из-за спешки.

От её железобетонного спокойствия не осталось и следа. И какое-то бесприютное одиночество терзало грудь. Оставленная всеми, забытая, потерянная, она больше не была уверена, что хочет уезжать.

И то, как поспешно она подскочила, услышав за окном шум двигателя, стало лишним тому подтверждением.

Катино сердце, и без того, работающее с перебоями, как тот мотор, затроило, но чужой грузовик проехал мимо, не оставив ей никакой надежды. Хотя бы на примирение.

Уезжать, оставив за спиной ссору и обиды, казалось особенно тяжело. А ещё тяжелее признаться, что её тайные надежды, что хоть один из двоих её остановит, тоже не оправдались.

Она расплакалась, прощаясь с морем. И, выбросив в его бирюзовые волны весь запас мелочи, неистово умоляла солёную воду:

— Пожалуйста! Пожалуйста! Пусть я вернусь!

Как будто в её силах было исполнить Катину просьбу. Как будто в этом был смысл — вернуться. Куда? Зачем? Кому она здесь нужна?

И слёзы снова текли из глаз, когда Катя, отдав таксисту чемодан, обернулась у калитки.

— Прощайте, «Кроны»!

И кроны прощались. Они зашумели ей в ответ, затрепетали листьями, замахали тонкими ветками на самых верхушках. И в этом голосе вековых деревьев Катя услышала не короткое «Прощай!», а долгое и протяжное «Воз-вра-ща-а-а-а-йся!»

— Я вернусь. Обязательно вернусь, — прошептала она в пыльное стекло машины.