Пропавшие без вести

Тиф свалил еще нескольких фельдшеров, и теперь на тумбочке Баграмова и в ящиках ее стояли медикаменты — Чернявский принес с оглядкой.

— У вас тут надежнее, — сказал он. — Кое-что удалось спасти от конфискации. Вот камфара, кофеин, сульфидин… Ведь пойдут воспаления легких. Строфант и стрихнин тоже будут нужны. Уберите получше…

Баграмову приходилось работать уже и за фельдшера; он научился справляться с раздачей лекарств, измерением температуры и записью пульса. Несколько раз ему довелось делать больным инъекцию камфары.

— Идите спать, доктор. Я сам укол сделаю этим двоим? — спросил Баграмов, уже решив, что не станет делать инъекцию Степке: пусть тиф расправится с ним за всех…

— Нет уж, лучше я все-таки сам: как бы вы в вену не влили, — сказал Чернявский, сбивая головку ампулы и набирая в иглу ее содержимое.

— Вы глюкозу больному вливали, так в вену попали с трудом, — возразил Баграмов, — как же я попаду!

— Специально попасть — сноровка нужна, а по неопытности вдруг случайно закатишь… А больной и того… — добавил врач, уже воткнув кончик иглы в руку Степки-фашиста.

— Что же случится? — спросил Емельян.

— Тромбоз головного мозга — и крышка…

Баграмов искоса, осторожно взглянул на Чернявского, и у него мелькнула жуткая мысль. Даже спина вдруг покрылась потом.

— Так что уж вы не рискуйте… Лучше будите меня, если кому-нибудь худо, — приказал, уходя после уколов, Чернявский. — Спокойной ночи!

Разумеется, это только так говорилось — «спокойной ночи». Чернявский знал, что «спокойная ночь» для Баграмова означает ковылянье с судном в уборную и обратно, ловлю внезапно разбуйствовавшихся больных, путешествия в комнату, где спят врачи, в случае, если срочно нужен укол…

В последние дни Баграмову в помощь каждую ночь придавали еще санитара по фамилии Волжак. Он и в самом деле был с Волги.

Бывший до войны председателем колхоза, степенный, уже не так молодой, он проникся доверием к Емельяну. И спрашивал, спрашивал, спрашивал без конца о том, как же все-таки дальше пойдет война, непременно ли будет наша победа, сумеют ли немцы занять Москву, почему оказалось, что фашисты нас захватили врасплох, до какого же места возможно еще отступление, — словно Баграмов мог и обязан был верно ответить на все эти волнующие «проклятые» вопросы.

— Приеду к тебе после войны стерляжью уху есть, Иван Кузьмич, — шутя говорил Емельян.

— Значит, все же ты думаешь — мы еще дома будем, Иваныч? — в пятидесятый раз допрашивал с тоскою Волжак. — Э-эх, каб по-твоему вышло! — вздыхал он.