Пропавшие без вести

Глубочайшая тема для медицины! Знаете, Емельян Иваныч, мы здесь встречаем порой такие опровержения общепринятых истин, что диву даешься!.. А ведь, вероятнее всего, мы и сами не будем живы и все то, что видим и узнаём, умрет вместе с нами, — сказал Чернявский.

— Не все же, Илья Борисович, мы умрем, кто-нибудь да останется жив!

Чернявский с сомнением качнул головой:

— Не знаю. Быть может, отдельные личности… Я так считаю, что у фашистов есть свои «контрольные цифры» уничтожения советских людей по каждому лагерю, есть направленность, организация и система… Вырваться будет трудно. Однако бороться необходимо. Главное — молодежь погибает. Вот за кого особенно больно… А мы-то, может быть, даже и крепче их…

Гнусная и длинная грязная ругань во время этого разговора вдруг разнеслась по палате.

— Это кто так старается? — спросил врач.

— Главный повар, большой любитель такой декламации.

— И повар попал! — сказал Чернявский. — Да, тиф не щадит!

— Сегодня доставили… — сообщил Баграмов. — Если бы вы видали! Когда его принесли, как народ разъярился! Поступает ведь много больных из рабочего лагеря. А этот на спор с немцами черпаком по шее с одного удара убивает людей. Получает за это пиво и сигаретки. Больные его прикончить хотели… И я-то не знал, что это за тип, еще за него вступился…

— И откуда берутся такие?! Ведь он и родился-то при советской власти!

— Говорят, уголовник. Сидел в тюрьме за поджог и ограбление магазина. Фашисты освободили.

— Н-дда, мордастый! — разглядывая повара, ответил Чернявский.

— Человечину жрет — с кухни продукты с немцами пропивает. В полицию и на кухню гитлеровцы специально набрали таких «потерпевших от коммунистов».

— Ну, тиф им пощады не даст! — сказал врач. — У слабых редко тиф протекает с бурной реакцией, чаще завершается лизисом. Я обратил на это внимание еще во время гражданской войны: чем человек истощеннее, тем, как правило, тише, как будто в спячке. А эти больше кричат, шумят, буйствуют, но зато и ломает их чаще… Как у него температура?

— Сорок два три десятых, — сказал Баграмов, взглянув на листок.

— Ну, туда и дорога, — шепнул в заключение Чернявский. — Конечно, камфару впрысну, да все равно… сердце не выдержит — толст.

Степка-фашист вдруг открыл глаза.

— А ты кто? Шиндель-миндель? Абгашкес?! — издевательски крикнул он, словно бы не в бреду, глядя в лицо Чернявского, и снова добавил длинную грязную ругань.

Врач побледнел и молчал.

— Ты мне те ботиночки, желтые, на ранту, отдай! Жив не будешь — отдай! — выкрикнул Степка.

— Вот он, весь тут, как на ладони! — с гадливостью заключил Баграмов и отошел к больному, который его позвал.

За месяц работы Баграмов освоился со своей ролью.