Пропавшие без вести

И, стрелою промчавшись через Москву, успев только в Генштабе получить назначение в штаб армии и оставить записку в почтовом ящике собственной квартиры, Балашов оказался между Смоленском и Вязьмой…

В течение короткого фронтового периода жизни Балашова порочный круг страшных кошмаров разомкнулся впервые и при этом лишь потому, что каждый час и каждый миг требовал оперативности. Делать, делать и делать! Не думать ни о чем, кроме того, чего требует данный час. Так Балашов прожил этот недолгий и бурный отрезок фронтовой жизни. На решение загадок, связанных с его арестом, четырехлетним заключением и внезапным освобождением, в напряженной работе не было времени…

Выслушав рассказ Балашова, Ивакин две-три минуты молча курил. Простоватое, ясное лицо его омрачилось.

— Да-а… пережил ты, Балашов, не дай бог! — сказал он наконец. — Пережил, пережил, — повторил он задумчиво. И вдруг посмотрел на часы, встрепенулся:

— Время-то, время! Семнадцать тридцать! Что же, пора за дела! Как думаешь, все же пробьемся?

— Сейчас еще взвесим все, семь раз примерим, как говорят, — сказал Балашов.

Прозвучал телефонный вызов. Говорил Зубов. С севера на позиции его частей пробились отдельные группы из правофланговых пропавших дивизий. Продолжают еще выходить вместе с техникой. Поступают сразу на сборные пункты…

— Старшие командиры немедленно пусть направляются в штаб, — приказал Балашов, — тут получат районы для сбора своих частей и комплектования.

В следующую минуту Балашова по телефону вызвал Бурнин, попросил разрешения явиться лично с докладом о данных разведки. Балашов приказал явиться. Разведка с направления дивизии Чебрецова была важнее всего. Ведь именно там предстоит наносить главный удар на прорыв.

Было важно и интересно, что скажет Бурнин.

— Поторопить, что ли, Чалого? — нетерпеливо сказал Ивакин. — Пора уж решить все да браться за дело!

— Не спеши. В штабных делах важно спокойствие. Может, ему именно минутки до конца решения ве хватает…

— Эх, Петр Николаич, Петр Николаич, аж голова заболела от твоего рассказа, — сказал Ивакин. — Выйду, хоть духом лесным подышу да послушаю, где, как стреляют… Я как-то, знаешь, на слух привык чуять фронт. Чалый придет, и я тотчас к тебе ворочусь…

Ивакин вышел из блиндажа. Балашов остался один.

«Вот даже и у него вчуже башка разболелась, — подумалось Балашову. — А что значит «вчуже»?! Разве Ивакин не враг фашизма, не коммунист?! Он мог оказаться в таком же положении, как я, если бы эти кюльпе его посчитали особенно для них опасным… Но ведь все началось не с Кюльпе, совсем с другого.