100 великих узников

 Щедрина наступали минуты просветления, и тогда он жаловался, что во время припадков жандармы избивают его. Со временем им овладела идея издавать здесь, в камере Шлиссельбурга, собственную газету ""Эхо"". Конечно же, назло жандармам! А на доход от нее начать новую жизнь…

Увлеченный этой идеей, Н. Щедрин стал вести себя тише: целыми днями сидел в камере и на клочках бумаги писал статьи для своей газеты, а потом ""продавал"" ее жандармам и другим заключенным. Тюремный врач отмечал, что ""во всех его писаниях — везде самомнение, нигде и ни в чем нет сомнений и колебаний в каких-либо мнениях, везде его слова — сама истина"". Занятый своими мыслями, арестант несколько лет вообще не выходил из камеры, только в последние годы стал покидать ее. В таких случаях он приделывал себе шпоры, нацеплял перья и на всех смотрел свысока. Узник считал себя великим и выдающимся человеком и воображал, что он — то ""лорд"", то ""светлость"", то ""царь царей"". Сообщения о болезни Н. П. Щедрина доводились до сведения императора, но все оставалось по-прежнему. И целых 15 лет тот томился в заключении, будучи душевнобольным.

В. П. Конашевич, обвиненный в убийстве, был приговорен к смертной казни, которую ему заменили на пожизненное заключение. Когда его доставили в Петропавловскую крепость, он был еще очень молод (20–21 год), обладал богатырским телосложением, исключительной физической силой и железным здоровьем. Правда, еще до суда страдал галлюцинациями и думал, что следователи хотят его загипнотизировать, чтобы все у него выведать. Потом он выздоровел и до 1889 года был вполне здоров, даже стал писать какое-то научное сочинение с целью осчастливить весь мир. Однако улучшение психического состояния узника было кратковременным. В Шлиссельбургской крепости его болезнь стала развиваться, и тюремный врач в рапорте отмечал, что ""арестант № 30"" постоянно жалуется на шум и беспокойство, большую часть ночи вообще проводит без сна, при этом возбуждение нервной системы доходит у него до максимума.

Из камеры В. П. Конашевич почти не выходил, к себе редко кого допускал. То он пел на всю тюрьму, то плясал, то свистел. А потом добился, чтобы ему доставили скрипку, и утверждал, что сочинил гениальную пьесу. И если бы ему позволили ее где-нибудь сыграть, особенно в Санкт-Петербурге на площади, то люди под влиянием его музыки поняли бы, что все они — братья. А, поняв это, освободили бы из этой проклятой тюрьмы всех заключенных. ""А когда я буду на свободе, я устрою ряд (далее неразборчиво. — Ред.), при которых сам, без всякой помощи, построю величественный собор во имя Александра и дворец государю""."

"Тетради В. П.