100 великих узников

Желая избавиться от беспокойного заключенного, начальство переводило его из тюрьмы в тюрьму, сослало на Кару, откуда И. Н. Мышкин и прибыл в Шлиссельбург.

После казни Е. И. Минакова он стал сокрушаться, что никто не ответил на прощальные слова приговоренного к смерти. И стал думать о том, чтобы связаться с товарищами по заключению и сговориться с ними об общем протесте. И. Н. Мышкин стал посылать записки в корешках книг в надежде, что кто-нибудь из заключенных догадается посмотреть туда. Но проходили дни, а никто не догадывался, и И. Н. Мышкин стал терять надежду на возможность общего протеста…"

"Я думал, какая ужасная тайна — жизнь человека, — стучал он М. Попову. — Казалось бы, какая наша жизнь! Можно ли назвать жизнью наше прозябание в этом застенке? И, однако, я откровенно говорю вам: у меня не хватает духа на самоубийство… А между тем, единственный путь выйти из этого невыносимого для меня положения — это параграф, обещающий нам смертную казнь за оскорбление действием начальствующего лица.

Он решил нанести оскорбление действием начальнику тюрьмы, выйти на суд и разоблачить там жестокие порядки Шлиссельбурга. И И. Н. Мышкин привел в исполнение свое намерение. 25 декабря среди обычной тюремной тишины вдруг послышался звон упавшей металлической тарелки, затем топот ног, свалка и крики: ""Казните меня! Не бейте же, казните!"" На другой день узника повели на предварительный допрос, который проводил комендант Шлиссельбурга. И. Н. Мышкин объяснил, что намеренно ударил тюремщика с целью заставить правительство казнить его — арестанта. Если же его в этот раз не казнят, то он все равно будет добиваться этого всеми возможными средствами.

Через месяц И. Н. Мышкина снова вызвали на допрос, после чего в свою камеру он уже не вернулся.

Грёзы безумные…

В предыдущих главах уже не раз говорилось о том, что шлиссельбургские узники были лишены всего. Тюрьма была похожа на склеп, заключенные ни о чем и ни о ком ничего не должны были знать, и никто не должен был знать о них. Из людей они видели только жандармов — с масками вместо лиц и глухих, как статуи, ко всем их страданиям. Жизнь арестованных протекала в убийственном однообразии — жизнь почти призрачная, которая казалась сном без сновидений. Неудивительно, что одиночное заключение тяжело отражалось на психике узников. Они стремились к общению друг с другом, перестукиваясь по определенной системе, но за это их наказывали, и порой очень жестоко. Жизнь была бесцветной, без всяких событий, и потому недостаток внешних впечатлений они с избытком пополняли воспоминаниями и мечтаниями, которые зачастую принимали болезненную форму.