Вегетация

Впрочем, гордиться ему было не перед кем. Митяй опять прокис, а Маринка обиделась — спряталась в кабину харвера и плачет там, наверно… Серёге было очень жалко Маринку и очень неловко за себя. Он же не виноват!.. Он не сам, это бригадир его назначил!.. Серёга не знал, куда себя деть, и присел рядом с Митей.

— Чё, снова накатило? — участливо спросил он.

И Митяя тоже как-то жалко… Пидарасит его. Вот не повезло же брату — наглотался облучения, теперь трясётся весь зелёный… И чё делать-то?

— Голова болит? Блевать тянет? С глаз двоится? — допытывался Серёга. — Это как с похмела маяться, знаю… Давай я у Алёны таблетку какую-нибудь возьму? Или могу спиртяжки достать малёхо, резкость наведёшь…

Митю тронула забота Серёги. Видно, Серёга не совсем уж болван.

Однако Серёгу отвлекли. С опрокинутого путеукладчика Егору Лексеичу взволнованно закричал Фудин:

— Шеф! Шеф! Тут в кабине люди живые!.. Сами вылезти не могут!

Егор Лексеич сидел на раскладном стульчике.

— Ну, вытащите их! — крикнул он в ответ и оглянулся на бригаду. — Деев, Башенин, возьмите автоматы и помогите!

Серёга вздохнул, ободряюще потрепал Митю по плечу и поднялся.

Путеукладчик упал с насыпи так, что кабина легла на плотные заросли. Дверь кабины открывалась внутрь, как принято на железной дороге; её распахнуло и забило ветвями. Машинист и оператор крана оказались заперты. И у них не нашлось инструментов, чтобы разбить прочное окно.

Тонкие, упругие, дико ободранные стволы ивняка пронзили решётчатую конструкцию путеукладчика насквозь, будто заточенные копья. Здоровенный Калдей с треском полез вниз, в недра подъёмного крана, точно медведь в малинник, и, пристроившись, принялся колотить прикладом автомата в окно, пока оконная рама не выскочила из пазов — а стекло даже не треснуло. Калдей яростно выворотил раму наружу. Из кабины к нему уже кто-то тянулся.

Егор Лексеич ждал, расставив ноги и сцепив руки за спиной, — суровый и непримиримый. Алёна, Талка и даже Вильма подошли к бригадиру, с любопытством вглядываясь в пленников. За журчащим Инзером над лесами и хребтом мрачно догорала узкая щель заката. По тёмному небу плыли косматые тучи. Одного алабаевца вели Фудин и Матушкин, они имели победный вид, словно взяли врага в бою; другого алабаевца волочили на себе Калдей и Серёга: этот мужик был совсем плох — окровавленный и безвольно обвисший.

Уцелевшего пленника поставили перед Егором Лексеичем. Алабаевец был одет в камуфляж; половина головы у него была модно выбрита, а на голом черепе извивалась причудливая татуировка с хищными завитушками.

— Ну ты и расписной, — хмыкнул Егор Лексеич.

Алабаевец улыбнулся, блеснув в сумраке отличными зубами.