Вегетация

Фудин качал головой, будто сокрушался, что пленники такие гады. Вильма расслабилась, ведь Алабая среди пленных не было. А Егор Лексеич держал «спортсмена» на прицеле и чего-то ждал.

Над Инзером полыхнула молния, в небе загрохотало, и закрапал дождь.

Щука не ушла далеко. Идти по лесу в темноте и босиком она не хотела — только ноги рвать, и она затаилась в тальнике: ей требовалось видеть берег с мотолыгой и харвером. Не шевелясь, она наблюдала, как бригадир Типалов всё-таки опустил автомат, пощадив пленника, а затем бригада спохватилась, что Ведьма исчезла. Кто-то там орал, затем бригадир, а вместе с ним и другие мужики из бригады в бесполезном остервенении секли по деревьям и кустам очередями, затем все под дождём полезли по машинам.

Щука лежала в тальнике на брюхе и терпеливо ждала. Мимо неё по реке с плеском прошагал харвер — огромный паук, за харвером, рыча, прокатилась мотолыга, и бригада неспешно скрылась за поворотом. Дождь зачастил, над Ямантау метались широкие сполохи бледного света и ворочался гром.

Щука выдралась из тальника и босиком заковыляла по камням к трупу расстрелянного алабаевца. Надо снять с него коцы, без обуви — никуда.

Щука так увлеклась, расшнуровывая и стаскивая ботинки мертвяка, что не заметила, как рядом с ней появилась большая рыжая собака. И вскоре в Щуку сквозь дождь, ослепляя искрами, упёрлись яркие лучи ручных фонарей. Это бригада Алабая вернулась за оставленными товарищами.

Дождь сыпался и сыпался из темноты над головой, дробно рокотал по толстому полиэтилену, которым сверху прикрылась бригада. Изредка небо взрывалось грохотом и в быстрой вспышке бесцветного огня раскалывалось извилистыми трещинами, а в их глубине, как чёрная магма, кипели косматые облачные массы. Вспышка на миг материализовала странный, инфернальный мир: измятое складками пространство, зависший блеск ливня, дальняя гора — словно там во мраке раздулась белая медуза со щупальцами, и текучая речка.

Харвестер шёл первым, ломано мелькая коленями. Сзади его освещали фары мотолыги. Харвер был роботом: глухая ночь, ливень и незнакомый путь по руслу его не смущали. Он переставлял длинные ноги с просчитанной и равнодушной самоуверенностью машины. Рыча дизелем, мотолыга торопливо катила за ним, переваливалась на неровностях дна и выбрасывала за кормой из-под гусениц фонтаны воды с песком и галькой.

Митю трясло и мотало, в бок тыкался угол ящика, под полиэтиленом было душно, но бригада терпела, и Митя тоже терпел. Он всё вспоминал расстрел пленного — не мог отделаться от этого впечатления, навязчивого, как паранойя. Гибель Холодовского не поразила его так остро и глубоко, ведь Холодовского убил враг.