Следствие ведут знатоки

 — А вы, Сергей Рудольфыч, еще поете? «О, дайте, дайте мне свободу!», а?

— Редко, Александр Николаевич. И свободу дали, и прошлое отрезал, а что-то не поется… Знаете, я ведь имел глупость на вас обидеться. Тогда был у нас разговор в колонии, вы, наверно, забыли…

— Отлично помню, Сергей Рудольфыч. Помню вашу исповедь о Наде из Львова. Что она ждала ребенка, вы собирались жениться. Потом закрутились с какой-то аферой, уехали… и попали за решетку.

У Ковальского удивленно шевельнулись брови: действительно все помнит инспектор.

— Понимаю обиду, Сергей Рудольфыч: вы просили разыскать ее и сообщить адрес, а я не сообщил. Но…

— Не надо, Александр Николаевич, — прерывает Ковальский, — не надо, какие оправдания! Я ведь сам нашел ее, дознался, где живет. Но было поздно: два месяца — два месяца! — как вышла замуж… И все-таки я туда поехал, — продолжает он, помолчав. — Стоял напротив дома, ждал. Увидел Надю с мальчиком, оба веселые. Рванулся подойти — и только тут спохватился: а что я могу ей предложить? Себя? Которому уже не шестнадцать и не дважды шестнадцать? Что у меня за душой, кроме судимости? Словом, ушел. То ли поблагородничал, то ли струсил. А ведь она любила меня, и там мой сын… Если б на два месяца раньше!

— Сергей Рудольфыч, — мягко говорит Томин, — два месяца ничего не изменили бы. Надя давно была не одна, брак был предрешен. Я не сообщил адрес, потому что не счел себя вправе. Вламываться в чью-то жизнь с прошлым…

Он умолкает, и Ковальский тоже молчит, потупясь, осмысливая услышанное.

— Что ж, — произносит он наконец, — по крайней мере не буду больше казниться. Значит, все верно. Избавил себя и ее от напрасного стыда.

— У вашего сына хороший отец, Сергей Рудольфыч.

— Рад за него… — Ковальский крепко сжимает пустую чашечку.

— Но горько… Ладно, оставим. Спасибо, Александр Николаевич. Вы торопитесь, или возьмем еще по чашечке?"

"— Давайте возьмем, время терпит.

Ковальский приносит кофе, коньяк и решительно меняет тему разговора:

— В ваших сегодняшних заботах не могу быть полезен?

— Кто знает. В общем-то, вы причастны к миру, который меня интересует… Скажите, среди коллекционеров много мухляжа?

— Не без того, Александр Николаевич, бывает. Но по большей части — чистый народ. Как один тут про себя говорит: «Я — зажженный человек!» Вот в основном они такие — зажженные люди.

— У вас постоянная клиентура, связи?

— Целая кипа телефонов записана. Я им нужен.

— Случаем, не хвастался кто-нибудь, что достал английскую книгу под названием «Искусство Фаберже»?

— Где-то есть на руках, краем уха слышал. На всю Москву два, много — три экземпляра. Легче самого Фаберже достать, чем эту книгу. Фаберже я, например, в натуре видел, книгу — нет.

— И каков он — Фаберже, которого вы видели? — любопытствует Томин.