Ведун. Книги 1-18

Вернувшись домой, священник открыл сундук, схватил свиток и принялся торопливо проматывать его:"

"— Перун! Перун, бог грозы… По воле Сварога карает отступников… Волей богов чинит суд княжеский… Нет, суд над князьями… Судит князей, карает их за обман и клятвопреступление… Сын Сварога, его слуга и оружие… Неплохо, неплохо… Бог мелкий и малопочитаемый, однако же через него можно выразить волю богов верховных, до которых меня никто не допустит… И волхв молод, горяч, наивен… Да, это будет очень удобным вариантом. Молнии, молнии… Чему учат нас древние в отношении молний?

Посланец базилевса отложил свиток, извлек из большого сундука маленький, поставил на стол, провел над ним руками, бормоча тихое заклинание, потом выудил из рукава ключ, вставил его в прорезь на передней стенке, повернул. Крышка чуть дернулась вверх, медленно поднялась. Монах в задумчивости склонился над собранными внутри флакончиками, матерчатыми и кожаными мешочками, пучками деревянных и каменных палочек, стеклянными линзами. Наконец его пальцы выбрали один из мешочков. Ираклий развязал его, извлек кусочек янтаря и посмотрел сквозь него на свет:

— Очень удачно. Посмотрим, удастся ли русским идолам устоять против мудрости первых богов.

Монах отложил выбранный камень, снял закрепленный на крышке нож, откинул капюшон, срезал у себя клочок волос, посмотрел на него и тяжело вздохнул:

— Мало… — Повернул голову и громко позвал: — Елена! Иди сюда!

Ждать пришлось недолго — в соседней комнате зазвучали шаги, рабыня вошла к нему в светелку, преклонила колени:

— Слушаю, господин.

Монах выдернул у нее деревянную заколку, что удерживала собранные на затылке в клубок волосы, пробежал пальцами по рассыпавшимся на плечи прядям, поднял одну и срезал у самого основания.

— Ступай, принеси мне зажженную лампаду.

— Слушаю, господин…

Женщина убежала, а Ираклий вернул нож на крышку сундучка, поднял янтарь, обернул его сперва своими волосами, потом — плотно, не оставляя щелей — волосами служанки. К тому времени, как он закончил свою странную работу, рабыня вернулась с огнем, пляшущим па длинном носике масляной лампы. Монах жестом отпустил Елену, извлек из сундучка тонкую, в половину мизинца, коричневую свечу, зажег ее, согрел над пламенем основание, прилепил к столу. Потом потушил лампу и вытянул ладонь над слабым огоньком свечи:

— Хапи тмет аидхари локас Уру, матхи калимаа, атту-атту нуб то псу танхеан!

Пламя заплясало, приобрело чистый голубой оттенок. Тогда монах двумя пальцами взял обмотанный янтарь, внес его в огонь. Затрещали, превращаясь в пепел, волосы, послышался нарастающий свист.

— Бэшти калимаа тхери-аа! — торжественно выкрикнул Ираклий и разжал пальцы.

Камень взметнулся почти до потолка и упал на пол.