Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

– Да я вроде и не отвыкал. Мать говорит, ты догадался про ментора, как он умер. Не хочешь отвечать, турни меня к Леворукому.

– Настоящему, кошачьему! Еще и Ли я сегодня не вынесу.

– А я бы вынес. Именно сегодня и с огромным облегчением. Неприятная погода.

Для оттепели не хватало тепла, для мороза – солнца и синевы. Тучи, снеговые, свинцово-серые, валили табуном, того гляди задавят. Серые стены, серые снега, серые мосты, только деревья черные и растрепанные. Пусто, тихо, будто и не день, будто тебя занесло в какую-то зачарованную дурь, где вроде что-то есть и при этом нет ничего. И в этой пустоте ворочается нечто, которому очень нужно тебя сожрать… Не от голода, а чтобы тебя вовсе не было. Нигде.

– Пойдем, что ли, ораву напоследок покормим.

– Пойдем, если хочешь.

– Я хочу уехать, – Придд поправил шляпу и поднял тренировочную алебарду, – причем немедленно, но это невозможно.

– Обычно с «невозможнами» ты справляешься! – Если тянет удрать, значит, надо удирать, и чем скорее, тем лучше. – Живо на конюшню и галопом. Только не один, Барсука с Луи возьми.

– Это покажется странным.

– Кто бы говорил! Для очистки совести можешь мне открытый лист выписать. Мать с Клаусом и… графом Гирке до Аконы я как-нибудь дотащу.

Если герой упрется, придется дать по башке и вручить «фульгатам», как маршал Алонсо – короля. И мать следом выставить, как только соберется, то есть как плащ накинет…

– Хорошо, – внезапно сдался Валентин, – я буду ждать вас в Гирке.

– Ты забыл, там особенное место.

– Забыл. Проклятье, если бы не мать, я бы с тобой прямо сейчас…

– К сожалению, я могу оставить Клауса только на тебя. Ты ничего не чувствуешь?

– Вроде нет. – А Питера он на кого оставляет? А Лукаса с утками? – Муторно, но это со вчерашнего дня. До конюшни отсюда неблизко, то есть близко, если напрямую, может, через пруд рванем?

– Не получится, слишком крутые берега, а у павильона лед ненадежный.

– Ты говорил. Ничего, по плотине перейдем!

У графа Гирке графа Альт-Гирке не оказалось, мало того, куда-то делся и малолетний убийца. Если не считать этого, все было в полном порядке, хотя удовольствия подобный порядок доставить не мог. Младших «спрутов» держали в строгости – ничего лишнего и ничего светлого. Приоткрытое, назло зиме и якобы болезни, окно, кровать, письменный стол со стулом, книжный шкаф, кресло у печи, видимо, для наставника, распахнутая дверь в больше напоминающую шкаф гардеробную, где только и есть, что здоровенный сундук да стыдливая, запертая на внушительный засов дверка, надо думать, в личную туалетную. Кровать разобрана и смята, на ночном столике – врачебные склянки и поднос с нетронутым завтраком. Тикают часы с очередным спрутом, шумно дышит Маргарита-Констанция, рядом пучит глаза, будто испуганный мерин, слуга.