Варварский берег

Атенаис, конечно, завзятая интриганка, но строить козни спасителю своего брата станет вряд ли. Да и зачем?

Следовательно, его дело будет рассмотрено быстро и положительно.

Тогда сразу – по коням и вперед. В Рошфор. Давненько он не ступал на палубу «Ретвизана».

– Шевалье, – раздался вкрадчивый голос, – прошу следовать за мной.

Сухов обернулся и смерил взглядом весьма упитанного господинчика, затянутого в камзол цвета семги.

– Его величество желает видеть вас лично! – торжественно провозгласил упитанный.

Герцог за его спиной торопливо закивал.

– Повинуюсь желанию короля, – сказал Олег и двинулся следом за своим провожатым.

Какими-то хитрыми закоулками и потайными коридорами Сухова вывели в светлую комнату, стены которой сияли золотом. Слуга в роскошной ливрее отворил дверь, и Олег оказался в личных покоях короля.

Людовик XIV, пребывавший до того в задумчивости, обернулся – и ожил.

– Приветствую ваше величество, – поклонился Сухов, перьями шляпы омахивая ковер.

– Шевалье де Монтиньи! – воскликнул король. – Он же Олего Драй! Рад, рад видеть вас, спасителя и воителя!

– Слухи о моих подвигах преувеличенны, ваше величество.

– Ах, не скромничайте! Адмирал д’Эстре писал о вас в самых восторженных выражениях. Как я понимаю, вы участвовали во всех походах этого «генерала пиратов», Генри Моргана?

– Довелось, ваше величество.

– Так чего же вы ждете? Рассказывайте! Живописуйте! Ах, в жизни короля так мало ярких красок, но столь много скучных обязанностей и серых будней… Повествуйте!

И Олег повел рассказ о серых буднях корсаров, о штормах и абордажах, о походах на Пуэрто-Бельо, Маракайбо и Панаму.

Он следил за словами, в то же время наблюдая за королем.

Это был человек среднего роста, грузноватый, в огромном черном парике, похожем на львиную гриву, одетый неброско, если не считать драгоценных подвесок на сером камзоле и бриллиантовых пряжек туфель.

В отличие от своего отца, простого, простоватого даже, умевшего и омлет приготовить, и ружейный замок починить, Луи под номером 14 отличался повышенным, можно сказать болезненным, себялюбием.

Когда придворные льстецы превозносили его, весьма скромные кстати сказать, заслуги, Король-Солнце относился к этому спокойно, считая, что так и должно быть, – место самодержца на самом верху, ну разве чуток пониже Господа Бога.

«Государство – это я!»

Людовик оттеснил, истребил, принизил все иные силы в королевстве, включая и закон, вознося надо всем единственный Великий Абсолют – самого себя, любимого.

Ну не объяснишь же ему, что это прямой путь к упадку, что сто лет спустя его потомок лишится головы, отсеченной гильотиной под радостный рев толпы? Да и зачем?

– Увы! – вздохнул король.