Вальс под дождём

От горьких слов Ларисы мы ненадолго замолчали, потому что, наверное, каждый человек не раз и не два желал вернуться в прошлое и что-то переделать, исправить или объяснить. Жаль, что понимание необратимости времени приходит к одним слишком поздно или никогда к другим не приходит.

Наша отрядная красавица Таня из Таганрога хихикнула:

— Девчонки, а видели, как ездовой Лёшка открытку целовал? Я чуть не умерла от смеха. Губы вытянул трубочкой и чмок в самую серединку.

Я подумала, что, если бы мне пришла весточка из дома, я бы расцеловала не только письмо, но и почтальона, и даже брезентовый мешок, в котором вестовой привозил письма с военно-почтовой станции. В последнем извещении по запросу про папу мне сообщили, что ополченец Николай Александрович Евграфов 1902 года рождения в списках не значится.

Сдерживая слёзы, я опустила голову на колени и сидела скрючившись, глядя на хилую траву под ногами. Её топчут, выжигают, косят, а она растёт и растёт, словно дала обещание выжить во что бы то ни стало. Так и надо!

Начало июня выдалось таким жарким, что мы, на радость комарам, вытащили корыта на улицу. Обтерев локтем потный лоб, я нагнулась за новой порцией гимнастёрок, на этот раз целёхоньких. Залита кровью была только одна рубаха, я оставила её напоследок, чтобы лишний раз не менять воду.

Напротив меня сосредоточенно тёрла о стиральную доску заскорузлые галифе и время от времени сдувала с глаз упавшие пряди волос Ленка. Теперь мы с ней иногда перебрасывались словами, но мне так и не было понятно, как она догадалась, что я ходила в разведку. Ленка вообще была как ценная бандероль с печатями, открыть которую пока никому не удалось. Никто не знал, кем прежде была Ленка, откуда появилась и почему волком смотрит на окружающих и чурается заводить дружбу.

— У тебя последняя? — Она кивнула на гимнастёрку в корыте, медленно набухавшую кровавой водой. — Давай быстрее.

Она успела закончить работу и подгоняла меня, чтоб мы вместе слили воду. Я торопливо замыла заскорузлую кровь на ткани. Офицерская гимнастёрка была прострелена навылет, прямо в районе сердца. Обычно вещи с подобными сквозными прорехами шли на выброс, но эта оказалась совсем новенькой и крепкой, если бы не два пулевых отверстия. Я подумала, что наверняка стрелял снайпер, убив жертву с одного выстрела. Мне, как и всем прачкам, тяжело давались мысли о погибших, чью одежду приносили в стирку, и я постаралась думать о постороннем, а не о моём ровеснике, сражённом наповал. О его молодости говорил сорок четвёртый размер одежды, такой же, как у меня.

Распластав гимнастёрку на доске, я шлёпнула на рукав мыльную пену и налегла на ребристую поверхность доски.

— Ульяна, ты опять последняя? — весело прикрикнула на меня Илга.