Вальс под дождём

Пока я отдыхала, солнце успело разогнать туман и просеять на лес лукошко золотистых пылинок, пляшущих в тёплых лучах зари. Я взяла бутерброд и внезапно ощутила невероятное блаженство от того, что сижу на болоте, на плащ-палатке, живая, невредимая, здоровая, среди своих и ем хлеб с салом. Ржаная горбушка с круто посоленным сальцем показалась мне вкуснее самого изысканного торта с кремовыми розочками и шоколадной крошкой. Хлеб с салом — незатейливое пирожное войны! Я подумала, что запомню его вкус до конца своих дней, какие бы яства ни пришлось пробовать в дальнейшем. Да и состоится ли это «дальнейшее» или оборвётся в течение следующей минуты?

В расположение нашей части мы добрались поздно вечером. Ноги и голова гудели от усталости, и, если бы последние километры нас не подвезли на армейском грузовике, меня бы, наверно, пришлось нести на носилках. Володя и Аслан провели меня прямиком в штабную землянку, где майор спал за столом, положив голову на кулак. Рядом с ним тускло горел огонёк коптилки, трепыхаясь от сквозняка из дверного проёма, завешенного плащ-палаткой.

— Товарищ майор, — негромко позвал его ординарец. — Разведка пришла.

Майор поднял голову и поморгал глазами. Мне показалось, что за последние сутки он похудел ещё больше, потому что щёки совсем ввалились, придавая лицу треугольную форму. Он застегнул ворот гимнастёрки и провёл ладонью по волосам.

— Пришли, все трое живы! Ну, слава Богу! — Володя с Асланом вышли. Майор кивком указал на лавку напротив себя: — Садись, докладывай.

— Я… они… их… отец Макарий… Гришенька…

И тут меня накрыло.

Пересказывая результаты разведки, я рыдала, икала, размазывала слёзы по щекам, и сама не знаю, как оказалось, что майор стоит рядом и тяжёлой рукой гладит меня по голове.

— Значит, Василий Андреевич погиб. — Майор опустил руку и грузно сел на лавку.

Я вытерла слёзы и, хотя знала, что сую нос не в своё дело, всё равно спросила:

— Кто такой Василий Андреевич?

Майор оперся локтями о стол и сжал кулаки.

— Отец Макарий. Мы служили с ним вместе в Первую мировую. Он был штабс-капитан, а я солдат.

— Штабс-капитан? Священник?

Сперва я хотела сказать «поп», но просторечное название показалось мне грубым и неуважительным по отношению к человеку, отдавшему жизнь за Родину. Поп — это что-то карикатурное, толстое, нелепое, вроде персонажа сатирических пьес из журнала «Безбожник», которые мы хлёстко и весело разыгрывали на школьной сцене. Война многое расставила по своим местам, в том числе и в моём сознании, потому что за последний год я научилась ценить людей по их поступкам, а не по словам и газетным агиткам, зачастую звонким, но пустым.

Майор сидел опустив плечи, и я понимала, что он борется с чувством потери близкого человека.