Шаг в палеолит

Это ведь не кобель, суку всегда примут. Но я всё же надеялся, что Мадам останется. Соле, конечно, была против. «Здесь ей хорошо, сытно и безопасно», – убеждала она меня. «Не нам решать за неё, что ей хорошо, – отвечал я. – Достаточно, что мы уже решили за её детей!» А сам всё тянул и тянул… Наконец решился.

Когда я перехватил ножом ошейник, Мадам даже не дёрнулась. Отойдя на пару шагов, она потянула носом воздух и грустно посмотрела в сторону землянки, где мы предусмотрительно спрятали Мод и Лили. Она всё поняла. Опустив голову, Мадам медленно двинулась в сторону леса.

– Мадам! – позвал я её.

Она остановилась и, обернувшись, посмотрела мне прямо в глаза. Что было в этом взгляде… я понять так и не смог.

– Ну же, глупышка, не уходи! Останься, здесь твои дети, здесь тебя любят!

Мадам, не двигаясь, пристально смотрела в глаза, и только чёрная пуговка носа энергично шевелилась, стараясь запечатлеть запах странных и непонятных существ навечно.

– Ну же, Мадам!

Несколько раз, неуверенно шевельнув хвостом, она тяжело вздохнула, а потом развернулась и всё же потрусила к лесу. Мы молча смотрели за ней, пока её силуэт не канул среди подлеска.

– Почему?! Почему, дядя Пётр?! – Соле повернула ко мне лицо, по её щекам ползли прозрачные слезинки.

– Наверное, потому, что свобода для неё дороже куска мяса.

– Но как же её дети?!

– Это… страшный выбор, моё солнце… Страшный! Но всё же Мадам – не человек, она зверь. Мы не можем её мерить по своим меркам, не забывай этого.

– Почему?

– Потому, девочка, что человек – самый несвободный из всех, кто живёт на земле. Помимо того, что его ограничивает всё, что его окружает, он ещё и сам себя ограничивает.

– И это не ошейник, – серьёзно глядя мне в глаза, скорее утверждающе, чем вопросительно сказала Соле.

– Конечно, моя умница, конечно… Есть ошейники намного прочнее кожаных. Честь, долг, любовь… Это правильные ошейники, но носить их человеку бывает весьма нелегко. Но есть ошейники гораздо страшнее – жадность, зависть, жажда власти, глупость. Иногда человек, который их носит, даже не замечает этого. Но бывает, что хуже всего, он их цепляет с радостью и носит с большим удовольствием.

– Свобода… Я никогда не думала о ней, – задумчиво глядя в сторону леса, где растворился силуэт Мадам, проговорила Соле.

– Человек, как правило, начинает думать о ней, когда её теряет, – криво усмехнулся я. – Увы, зачастую к тому моменту бывает слишком поздно…

После недельного отсутствия вернулась лодка с ребятами. Дело было ближе к полудню, мы с Хатаком сидели под навесом, когда за плетнём показалась голова Хвата. Одна! А где, спрашивается, ещё две? Стало слегка тревожно. Но, глядя на невозмутимое лицо уверенно подошедшего парня, я успокоился.