Жестокие игры в любовь

Правда! Даже когда в началке учились, пацаны нас толкали, за волосы дёргали, обзывали, а он — нет. Ни разу. Наоборот, даже вступался. Вон Громозеку пацаны раньше дразнили толстой. А он её защищал. И если кто из девчонок плакал — утешал всегда. Помню, в четвёртом классе я получила у доски двойку и ревела потом. Все радовались, я же круглая отличница была. А он один меня успокаивал, конфету дал… — Вера, вспомнив, улыбнулась своим мыслям, но тут же спохватилась. — Ну он со всеми такой. В началке он даже так и говорил: девочек надо любить.

— Может, в началке он такой и был. Но люди меняются. А главное, я своими ушами слышала, как потом, после того, как я всё ему высказала, Жоржик ему шептал, типа, проиграл…

— Ну, не знаю, но Жоржик тот ещё балабол. Если он что-то знает, то знают все. А я про спор вообще не слышала ни от кого… А давай его спросим?

— Вот ещё! После тех гадостей, что он мне говорил, я даже смотреть на него не могу.

От решения мчаться немедленно к Колесникову домой Мика всё же отказалась, послушала Веру. Вместе с ней пошла на урок. Мерзкие шепотки, конечно, не стихли, но вдвоём сносить это было всё же легче.

А на следующей перемене, когда они обе стояли у подоконника, чуть в стороне от кабинета, Вера вдруг подозвала проходящего мимо Жоржика. Мика сразу напряглась:

— Зачем? — зашипела тихо.

Но Жоржик уже подошёл с гадкой улыбочкой. Вера не стала ходить вокруг да около и спросила в лоб:

— Скажи честно, ты спорил с Колесниковым?

Он сморгнул, явно не понимая вопроса. Даже улыбаться перестал.

— Когда? О чём?

— В прошлом месяце. Насчёт Мики.

Жоржик выглядел искренне озадаченным. Несколько секунд хмурился, соображал. Вскользь посмотрел на Мику, причём так посмотрел, что ей не по себе стало. Не сально, не с издёвкой, а чуть ли не с ненавистью и… презрением.

— Да ну тебя, Тиша, — сказал в конце концов. — Какую-то фигню придумала…

Превозмогая себя, Мика всё же обратилась к нему.

— Я знаю про ваш спор. Вы с ним на меня поспорили в тот день, когда были соревнования в ""Старте"" или накануне. А когда я… когда послала его, ты же ему потом сказал, мол, Онегин, учись проигрывать. Я слышала.

Жоржик смотрел на неё, не скрывая неприязни. И это не было театром, он правда очень плохо к ней относился — она чувствовала. Но откуда такой негатив? Что она ему сделала? Неужели всё это из-за урока?

Но это как-то несоразмерно. Ладно, она не сбежала со всеми — можно злиться, негодовать, возмущаться, как другие. Жоржик же испытывал к ней что-то сродни отвращению. Как будто она лично ему жизнь испоганила. И этот извечный клоун казался сейчас абсолютно серьёзным и честным в своей неприязни. Он и слов подбирать не стал, сказал грубо, с пренебрежением:

— Дура, что ли? Нужна ты ему, спорить на тебя.