Стрекоза в янтаре

Это имя вызвало у нее новый приступ тревоги.

— Она… но… Мэри? Нет! Она… Она плохо себя чувствует!

— Я знаю об этом, — сказала я спокойно и подняла корзинку к ее глазам. — Я принесла ей лекарства.

— О! Но… но… она… Вы же не?..

— Глупости, — вмешался Фергюс. Он с неодобрением наблюдал за этой сценой. — Служанка говорит, что молодая барышня наверху, в своей комнате.

— Раз так, — сказала я, — вперед, Фергюс.

Без дальнейших понуканий он нырнул под вытянутую руку, которая загораживала проход, и исчез в мрачной глубине дома. Миссис Хоукинс повернулась ему вслед, неуверенно крича что-то. Я воспользовалась этим и проскользнула мимо нее.

Перед дверью в комнату Мэри дежурила полная девушка в полосатом переднике, но она не стала возражать, когда я заявила, что намерена войти, только сокрушенно покачала головой:

— Я ничего не могу с ней поделать, мадам. Может, у вас получится.

Это звучало не слишком многообещающе, но выбора не было. Во всяком случае, хуже ей от моего визита не будет. Я оправила платье и толкнула дверь.

Внутри было мрачно, как в пещере. Тяжелые коричневые бархатные шторы на окнах были плотно задернуты и не пропускали дневного света, а если слабые лучи и пробивались, то немедленно тонули в дыму, поднимавшемся из камина.

Я глубоко вздохнула и закашлялась. Фигурка на кровати не двигалась — маленькая скорченная фигурка под пуховым одеялом. Снотворное, конечно, уже не действовало, и она не могла спать после шума, который мы устроили в холле. Вероятно, она притворялась спящей, на случай если вернется тетя и опять начнет свои вздорные речи. Я бы на ее месте делала то же самое.

Я повернулась, закрыла дверь прямо перед самым носом у миссис Хоукинс и подошла к кровати:

— Это я, Мэри. Почему бы тебе не выбраться оттуда, пока ты не задохнулась?

Одеяло вдруг зашевелилось, и Мэри выглянула из простыней, как дельфин из воды. Она бросилась мне на шею.

— Клэр! О Клэр! Слава богу! Я думала, что больше никогда тебя не увижу! Дядя сказал, что ты в тюрьме! Он сказал, что ты…

Я с трудом разжала ее руки и заглянула в лицо. Оно было красным, разрумянившимся от пребывания под одеялом, но свежим и красивым. Большие карие глаза сверкали, в них не было ни следа опиумной интоксикации. Она выглядела возбужденной и встревоженной, но ночной отдых вместе с жизненной силой, свойственной молодости, залечили почти все ее физические раны. Однако меня больше беспокоили другие.

— Нет, я не в тюрьме, — сказала я, предвосхищая ее вопрос. — Хотя это вовсе не благодаря усилиям твоего дяди.

— Но я говорила ему, — она запнулась и закрыла глаза, — во всяком случае, я п-пыталась ему сказать, но он… но я…

— Не беспокойся об этом. Он так расстроен, что не будет слушать, что бы ты ему ни говорила. Это не важно. Важно, как ты себя чувствуешь.