Жестокий. В уплату долга

Не так, как западают двадцатилетние пацаны – до другой дырки посимпатичнее. А по-настоящему. Влип.

Потерял сон, аппетит. Перестал гулять по ночам. Начал следить за ней. Как гребаный сталкер, как маньяк. Маньяком и был. Потому что хер вставал только на неё. Вернее, от одной только мысли о ней. И мастурбировал впервые в жизни, закрывшись в ванной, тоже на неё.

С девками у Булата никогда не было проблем. Он и не ухаживал за ними, сами на шею вешались. Любая, на которую он только глянул, тут же была готова на всё. Но их не хотелось.

Хотелось её. Эту суку, которая, сверкая своими глазами блядскими да поправляя длинные, до самой жопы волосы, свела его с ума.

Он пробовал пару раз подкатить к ней, но оба раза она насмехалась над ним.

– Чего? На свидание? Ты что, упал? – и, издевательски хохоча, уходила. Бежала от него, как от чумы.

Он долго не мог понять, в чём дело. Что ей не так.

А потом был ад. Булат узнал, что эта шлюха встречается с его братом, который на тот момент уже хорошо крутился под крылом отца. Имел деньги и Машку. Всё то имел, что по праву ему, Булату, принадлежало.

Озверел. Помутился рассудок тогда. Он как больной психопат хотел убить их обоих. И убил бы, если бы не отец. Вытащили Имрана из горящей машины за десять секунд до взрыва.

Он как факел полыхал. А Булат стоял и смотрел. Хотел, чтобы тот подох. Чтобы сгорел нахрен. Чтобы кучка пепла только осталась. Машка была с Имраном в той машине. Её вытащить не успели. Сгорела на его глазах, крича и ударяясь о раскалённое железо. Убил её Булат.

Когда пришёл в себя, жгло руки и лицо. Он пытался открыть дверцу машины, с её стороны, но не получалось. Кожа прикипела к горячему металлу, а Машка… Её больше не было.

Охранники отца оторвали его от машины, и в тот же миг прозвучал взрыв.

Они лежали на асфальте. Он и Имран. Лежали, смотрели друг на друга. В глазах брата он прочёл свой приговор.

Говорить Имран не мог ещё долго. Как ходить и вообще двигаться. Лежал весь в бинтах, как мумия, и смотрел в потолок. Не ел, иногда только воду пил. А когда к нему входил кто-то, кроме медбрата, рычал зверем, стиснув зубы и оскалившись. Даже отца к себе не подпускал.

– Ты должен попросить у него прощения, – сказал тогда отец. Булат долго не мог зайти в его палату. Ходил кругами, ненавидел Машку, Имрана и себя. Себя больше всех. И даже не за то, что сделал с братом. За то, что её убил. Своими руками сжёг.

К Имрану всё же зашёл. Закрыв за собой дверь, приблизился к его кушетке и застыл в полуметре. Брат открыл глаза, и все остальные звуки заглушил его вой. Яростный звериный вой. Как, наверное, воет волк, потерявший свою волчицу. Булат так же выл в ту ночь…

А на следующий день Имран поднялся с постели. Вырвав из себя трубки, встал и пошёл по больничному коридору прямо в бинтах.