Обольстительница в бархате

— «Мужчины разделяют жизнь и любовь, для них это разные вещи», — процитировал он. — «Для женщин любовь — сама жизнь, только тогда она обретает смысл». Суонтон преклоняется перед «Дон Жуаном». И Томаса Мура обожает. А вы очень умело увели меня в сторону. — Его голос зазвучал ниже. — Иди ко мне.

— Разумеется, нет, — отказала Леони. — Мне нужно так сложить два и два, чтобы получилось десять или двадцать. Мне нужно понять, поможет ли один заказ удержаться нам на плаву весь август и весь сентябрь заодно. Мне нужно…

— Я скучал по тебе, — сказал Лисберн.

В этот момент здравый смысл покинул ее, и все, что ей было нужно, — только он.

Дура, дура, дура! Нет времени быть нелепой и безответственной.

— Это тянулось целый век. — Он задыхался. — Балы и ассамблеи не кончались до рассвета, а я знал, что швеи приходят к девяти, что магазин откроют в десять, хотя никто не придет в такой издевательский час. Я знал, что должен не нарушать твой покой.

Он и не нарушал.

— Двух дней не прошло с тех пор, как вы были здесь в последний раз. — Леони достала часы из кармана. — Я подсчитала, это примерно пятьдесят четыре часа.

— Ты не могла бы быть точнее? — спросил он. — Я люблю, когда ты точная.

Ее сердце забилось сильнее. «Люблю». Но не «люблю тебя». Так что это просто небрежное употребление слова и означает лишь то, что она развлекает его. О чем-то в этом роде Леони догадывалась с самого начала.

Мужчины разделяют жизнь и любовь,

Для них это разные вещи.

Для женщины любовь — сама жизнь,

Только тогда она обретает смысл.

Это не для нее! Ее жизнь — насыщенная, полная дел. Та, которой она жила до того, как он появился в ней, прогуливаясь мимо.

— Кроме того, покупательницы приходят даже в такое время, которое высокородные дамы считают предрассветным часом, — решительно заявила мисс Нуаро. — Они, конечно, дамы не важные, но аккуратно оплачивают свои счета. Это так буржуазно, я понимаю, однако…

— Я придумал встать на улице под твоим окном и завыть, как пес на луну, на недосягаемую луну, — продолжал он. — Но мне не хотелось нарушать твой сон. Вдобавок люди могли начать бросать в меня башмаки или опорожнять ночные горшки на мою голову. Кроме того, я не знал, за каким из окон находится твоя спальня. Мы так туда и не добрались, смею напомнить.

Ее охватил жар. Всю ее.

— И поэтому я тихо побрел к себе домой. — Он не останавливался. — В свою постель. И стал воображать тебя в твоей постели, твое слегка порозовевшее лицо. Возможно, ты откинула простыню — ночь была теплой. А может, думала обо мне, и от этого тебя кинуло в жар. Я решил, что ты думала обо мне, так же как я думал о тебе…

Он замолчал, а Леони с удивлением увидела, как краска стала заливать его шею, потом дошла до подбородка, потом поднялась до скул.