Уцелевший

В деревянных перегородках в дюйм толщиной. Дырки, проковырянные ногтями. Разумеется, не за раз. За несколько дней или даже за несколько месяцев. Намеки на эти дырки есть даже на мраморных, даже на стальных стенах. Как будто кто-то пытается выбраться из тюрьмы. Дырки совсем небольшие, но через них можно поговорить. Можно в них заглянуть. Просунуть палец, или язык, иди пенис — выбраться только частично. По кусочку за раз.

Их называют «счастливыми дырками».

Все равно что найти золотую жилу.

Найти своей маленькое счастье.

Я в мужском туалете в аэропорту Майами, и счастливая дырка как раз у меня под локтем, а вокруг нее — надписи, сделанные людьми, что сидели тут до меня.

Здесь был Джон М 3/14/64.

Здесь был Карл Б 8 янв. 1976.

Если надписи недавние. Есть — совсем-совсем старые, но процарапанные так глубоко, что они до сих пор проступают из-под слоев краски.

Это — тени, оставшиеся от тысячи мгновений, тени от тысячи настроений, желаний и жгучих потребностей. Тени людей, которые были здесь раньше и которых теперь здесь нет. Они прошли мимо и оставили след от себя. На стене. Это то, что психолог назвала бы документальными первоисточниками.

История недопустимого.

Буду здесь вечером, отсосу задаром. Суббота, 18 июня, 1973.

Все это нацарапано на стене.

Слова без картинок. Секс без имен. Картинки без слов. Обнаженная женщина нацарапана на стене, ее длинные ноги раздвинуты широко-широко. У нее пышная грудь, летящие длинные волосы и нет лица.

Рядом с ее волосатым влагалищем — пенис без тела, отрезанный член размером с целого человека, фонтанирует каплями спермы.

Рай, написано рядом, это бесплатный буфет, где берешь себе столько пизды, сколько хочешь.

Рай — это когда тебя пялят в задницу.

Я слышу какие-то голоса где-то рядом, как фон, и вдруг настоящий голос, женский голос шепчет:

— Тебе нужно очередное несчастье, да?

Голос идет из дырки в стене, я смотрю туда, но ничего не вижу. Только накрашенные губы. Красные губы, белые зубы, промельк влажного языка. Губы вылепливают слова:

— Я знала, что ты будешь здесь. Я все знаю.

Теперь вместо губ — глаз. Серый глаз, подведенный карандашом и голубыми тенями. Моргающие ресницы густо накрашены тушью. Зрачок как будто пульсирует: то расширяется, то сужается в точку. Потом опять появляются губы. Они говорят:

— И не волнуйся, у нас много времени. Твой рейс задержат на пару часов.

На стене рядом с губами написано: отсасываю и глотаю.

Там написано: я хотел просто ее любить, но она не дала мне шанса.

Там есть даже стихотворение, которое начинается так: «Любовь — тепло у тебя внутри…» — а все остальное затерто спермой.

— Моя дурная работа, — говорит она. — Сейчас как раз тот период.

Обычно мы с ней не затрагиваем эту тему.

— Не хочу об этом говорить.

Мои поздравления, шепчу я.