Грот в Ущелье Женщин

Ему лихопожнинцы и так и эдак: бой, мол, честный, сто рублей, дескать, выиграны, а городовой свое:

– Молчать, сиволапые!

Почесали мужики загривки, поохали бабы, посморкались в свои цветастые платки и не придумали ничего лучшего, как с челобитной к городничему идти. И ту сотню выигранную, и деньги наторгованные за пшеницу и лапти – все ему снесли. Тогда смилостивился тот, распорядился отпустить.

В тот день и прилипла к Прову кличка Дуросил.

Отец Степана Осип оправдывал прозвище. Его тоже бог силенкой не обидел. Снимет, бывало, когда подвыпивши, картуз с обидчика, приподнимет угол дома да и сунет между фундаментом и нижним венцом – попробуй, вытащи. Не можешь – откупную ставь. Да и сам Степан не ударил в грязь лицом. Когда еще в длинной рубашонке без штанов по селу бегал, никто из сверстников не задирал его. Откровенно боялись. Да и как не бояться, если он, десятилетний мальчишка, телка к корове на руках носил, когда мать идет доить. Потычется телок в вымя, отдаст корова молоко, Степан телка в охапку и – обратно в дом. Невдомек никому, что руки у Степана хоть оторви, да выбрось, до того в ломоте зайдутся от натуги, а ноги сами собой подкашиваются; но не бросишь телка, такой он доверчивый. Да и мать подбадривает: «Ишь, весь в деда пошел».

– Как, на флот пойдешь? – спросил военком, уверенный, что доставляет своему соседу этим вопросом удовольствие.

– На фронт хочу. На войну.

– Будет тебе война. Да такая, что внукам и правнукам станешь рассказывать.

– Я на фронт хочу.

– А что такое приказ знаешь? – строго спросил военком. – Закон! Его нельзя переступать! Как через Чура. В Мурманск поедешь. Ясно?

Нет, не о такой службе мечтал Степан Конохов. Он рвался на фронт, чтобы бить тех, кто добрую половину мужиков Лихих Пожней поубивал да покалечил. Его отроческое воображение рисовало картины штыковых атак; он сплеча разбивал прикладом ненавистные головы фрицев, да так, что каски их вдавливались в плечи – он, не убивший в жизни даже ни одной птицы, рвался убивать. Для того и канючил у секретаря сельсовета справку, уговаривал, чтобы пару годков подкинул. Всего – пару. Добился. И вот тебе – недолга: в Мурманске какая война? Там фашистов дальше границы не пустили. Там живого врага в глаза не увидишь. На фронт бы, душа бы спокойной была. Только вон как дело-то дядя Игнат повернул: закон. Его нельзя нарушать. А еще сосед называется…

Сколько раз Степан Конохов с усмешкой вспоминал те наивные мысли, ту зряшную обиду. Все, что положено пережить на войне, ему досталось сполна. И даже в рукопашную пришлось ему ходить. Крушил головы фашистских егерей. Со всей своей силушки."

"Мурманск встретил новобранцев бомбежкой. Только состав ткнулся в тупик, тут же, будто кто донес фашистам о прибытии пополнения, налетели бомбардировщики.