Убийства в Бэджерс-Дрифт

Они утверждают, он спятил. Понимаете, он голубой… с ними такое бывает…

— Но кого убили?

— Ну… его мать, так ведь? — Он гордо огляделся по сторонам. — Меня снимают?

Барнеби убрал папки в багажник машины и надежно запер его.

— Быстро они начали тут шнырять, — заметил Трой.

— В местных газетах всегда есть деревенский корреспондент. Занимаются репортажами из Женского института и с цветочных шоу. Видимо, кто-то поддерживал с ними связь. — Барнеби быстро зашагал вдоль Черч-лейн, Трой поспешил за ним.

Когда они дошли до деревянного Знака, отмечающего поворот на Гесслер-тай, Трой поинтересовался:

— Вы что, собираетесь прямо сейчас заняться подозреваемыми, сэр?

Барнеби ничего не ответил. Он тяжело дышал, лицо его покраснело, губы были плотно сжаты. Для него убийство миссис Рейнберд вдохнуло в дело, еще вчера бывшее таким сухим и безжизненным, новую пульсирующую жизнь со свежими озарениями и возможностями. И хотя убийца так и оставался пока без лица, но его запах стал сильнее. Барнеби ощущал где-то не так уж и далеко впереди свою добычу, которая уже не бежала быстро и радостно, громко смеясь над незадачливыми преследователями, а нервно озиралась и петляла из стороны в сторону, сознавая, что дистанция между ними упорно сокращается.

Много лет назад, постепенно осознавая то приятное возбуждение, которое овладевало им в подобные моменты, Барнеби испытал депрессию и печаль. Он ощутил, что его роль как охотника за людьми сродни чему-то животному. Некоторое время он пытался работать не столь увлеченно. Делал вид, что этой волны восторга, накатывавшей по мере того, как сеть затягивалась, на самом деле не существует. А если и существует, то здесь нечего стыдиться. Когда у него ничего с этим не получилось, наступил этап, продолжительностью в несколько лет, когда он изображал жесткого человека, который игнорирует или подавляет на корню те более ранние ощущения. Те, кого он преследовал, являлись мерзавцами. У всех них на уме было только одно. Дай им минимальную поблажку, и они перегрызут тебе горло. Здесь не может быть места для жалости и прочих человеческих чувств.

Дела как будто пошли на лад. У него все получалось. Троих, пойманных им в этот период, повесили. Барнеби заслужил большое уважение, в том числе и от тех людей, которых сам презирал. Но постепенно этот панцирь ненависти к преступникам превратился в ненависть к самому себе, и в конце концов он понял, что готов скорее умереть, чем превратиться в того, в кого превращался неотвратимо.

Он пошел к Джорджу Балларду и весьма расплывчато объяснил ему что-то о стрессе и головных болях, в результате чего без лишних вопросов получил месячный отпуск. Он провел его, занимаясь садом, рисуя и общаясь с Джойс.