Убийства в Бэджерс-Дрифт

Да и вообразить, будто тот способен совершить убийство ради спасения чьей-то шкуры, кроме своей собственной, тоже было практически невозможно.

Барнеби чисто механически еще раз прокрутил карточки. Невольно он сравнивал их с «Русской рулеткой». Пять оборотов не ведут ни к чему. Шестой может вышибить вам мозги. Он долил кофе, с удовольствием не обнаружив в чашке никаких признаков мультяшной жизни, только сладкую черную гущу. А потом зазвонил телефон.

Брайли проговорила:

— Сэр, миссис Суини на проводе. Она просит соединить ее с кем-нибудь, кто занимается делом мисс Симпсон.

— Соедините.

— Здравствуйте, это миссис Суини из «Негритенка». С кем я говорю?

— Это старший инспектор Барнеби.

— Вы тот господин, что заходил к нам тогда и брал сыр и полпинты пива?

— Да, это я.

— Хорошо, знаете, мне кажется, вы должны сюда приехать. У Рейнбердов творится что-то странное.

— Что именно? — Голос, который он помнил как безразлично-мрачноватый, теперь просто потрескивал разрядами возбуждения.

— Я толком не знаю… это похоже на чье-то пение, только я никогда подобного не слышала… на самом деле, это скорее плач. Но продолжается уже очень, очень долго."

"Впоследствии Барнеби очень ясно помнил этот момент. Когда он клал трубку, у него возникло отчетливое ощущение, что машина этого дела, забуксовавшая в алиби, доказанных и недоказанных заявлениях и, по крайней мере в отношении двоих, явном стремлении обмануть, вновь пришла в движение. Хотя пока он не мог сказать, с какой скоростью она будет двигаться и какая рука, пока ему неизвестная, дала ей ход в направлении столь ужасных последствий.

У ворот «Транкиллады» собралось с полсотни зевак. Как только Трой выключил мотор, они с Барнеби услышали звуки. Жуткий вой. От толпы отделилась миссис Суини и поспешила к ним.

— После того, как я поговорила с вами, я звонила к ним в дверь, но мне никто не открыл. Мне просто показалось, что нужно что-то сделать.

Двое полицейских направились по дорожке. Никто не попытался последовать за ними. Это уже само по себе было выражением того ужаса, что наполнял неподвижный горячий воздух. «Обычно, — подумал Барнеби, — их приходится сдерживать». Они с Троем остановились на пороге. Завывания продолжались. Барнеби не понимал, как нечто столь лишенное явных эмоций может оказывать такой эффект на слушателя. Плач то затихал, то возобновлялся с нечеловеческой регулярностью, как будто заевшая пластинка. Безрезультатно постучав в дверь, Барнеби наклонился и крикнул в щель почтового ящика:

— Мистер Рейнберд… откройте пожалуйста!

Плач стал выше на пару тонов, превратившись почти в визг, потом внезапно смолк. Толпа тут же замерла. Барнеби еще раз постучал. Звуки разнеслись по безмолвной улице, словно пистолетные выстрелы.