Убийство городов

Если кого из вас ранят, берите кровь мою, сколько надо. А если ранят меня, несите меня на себе, чтобы в плен не попасть. Боюсь мучений, когда муку мою не увидят ни мать, ни отец. Но Бог мою муку увидит, и, если меня эта мука не сломит, Бог примет меня в Царствие Свое.

– Адам лепешку нам дал, разделил поровну, как братьям. Самая вкусная в моей жизни лепешка. – Осетин Мераб положил руку на плечо Адама. – Когда будете все у меня во Владикавказе, угощу осетинскими пирогами. Один пирог как солнце, другой как небо, третий как земля. У осетин пироги космические.

Каталонец Аурелио вслушивался в разговор. Не понимая слов, понимал их светящееся дружелюбие, возвышенное обожание. Заговорил быстро, страстно, указывая на каждого, как делают дети, играя в «считалки». Его речь напоминала восторженный птичий клекот, который вдруг оборвался слезным всхлипом. Аурелио, блестя слезами, вскинул кулак и выдохнул:

Рябинин был поражен рассказом Козерога. Батальон «Марс», куда привела его судьба, был космическим братством, которое совершало полет в таинственное мирозданье. Сквозь взрывы и смертельные боли летело к обетованной планете, где цветут дивные сады, сверкают божественные озера, живут бессмертные люди. Среди этих бессмертных он отыщет своих любимых поэтов, усопших предков. И ту чудесную игрушку, деревянного конька, которым играл в детстве и который куда-то бесследно пропал.

Он уже писал свою книгу, сидя в тусклой казарме, среди стуков железа и запахов ружейного масла. Он чувствовал озарение, благодарный им всем – и комбату в «бандане», и Матвеевне, что наделила его узорной чашей, и ополченцу с изнуренным лицом, который сутуло сидел на кровати, свесив утомленные руки. Любя их всех, Рябинин воскликнул:

– Козерог когда-нибудь, после нашей Победы, достанет коробку с семенами и посеет их на марсианской клумбе. Так и будет!

Все приняли его восторженное утверждение. Чеченец Адам приобнял его и коснулся щекой его горячей щеки. Калмыцкий казак Валерий перекрестился и сказал: «Аминь!» А серб Драгош положил руки на плечи Мераба и Аурелио, легонько притянул их к себе и тихо запел:

– «Тамо далэко, далэко…»

Голос исходил из самой глубины его мечтательной души, как из морской раковины. Его карие глаза увлажнились. Плечи поднялись, словно за спиной вырастали крылья.

– «Тамо ми спалиша церковь, у кахой венчался млад…»

Рябинин покачивался, слушая песню. Она несла его в сладкие туманы, где кончаются все разлуки, сбываются все мечтанья, соединяются все любящие сердца. Нет места болям, огорчениям, но есть место нежности, искренней дружбе, длящемуся бесконечно блаженству.

Казарма была тусклой и сумрачной. На железных кроватях лежали изношенные автоматы. Звякали гранатометные трубы. Глухо била далекая артиллерия.